Шпионская леска
– Нет, не думаю, – так же небрежно отвечал я.
– Фрэнк хотел, чтобы вы знали об этом, – всем своим видом Бауэр давал мне понять, что меня здесь больше не задерживают.
– А где он сам? Где Фрэнк?
– Уехал по делам. – Ларри снял телефонную трубку и сказал кому-то, что через полчаса сделает перерыв на ленч. Я не знал, действительно ли Бауэр проголодался или просто хочет лишний раз поиграть на нервах Валерия. Такие заранее объявленные перерывы часто выбивали людей из колеи.
Я поднялся.
– Поблагодарите от моего имени Фрэнка.
Бауэр кивнул.
Я вышел в гостиную, где меня дожидался Тичер. Он ни о чем меня не спрашивал, собеседование для разведчика – как таинство исповеди для священника: ни исповедник, ни исповедуемый не рассказывают о своей беседе.
– Отвезете меня обратно в Крейцберг? – спросил я.
– Как пожелаете.
Мы раскланялись с Герцогиней и спустились вниз, в вестибюль. Выйти на улицу оказалось не так просто – пришлось дожидаться, когда консьерж отопрет замки на входной двери.
Улицы города были пустынны. Есть что-то грустное, унылое в немецком «ладеншлюссгезетц» – законе, принятом по настоянию профсоюзов и запрещающем торговать по выходным. Немецкие города, особенно небольшие, представляют собой по воскресеньям и праздникам довольно странное зрелище: туристы бесцельно слоняются вдоль темных витрин, а местные жители, гонимые чувством голода и жажды, рыщут в поисках хоть какого-нибудь магазинчика, владелец которого готов пойти на «преступление» – продать голодным хлеба или молока – конечно, потихоньку, с черного хода.
– Вы мой сторож? – спросил я Тичера, когда мы свернули на очередную обезлюдевшую улицу.
– Что вы имеете в виду?
– Ну, знаете, бывают в зоопарках такие специальные сторожа, присматривают за животными.
– А что, вам нужен такой сторож?
– Это ведь идея Фрэнка, не так ли?
– Фрэнка?
– Не морочьте мне голову, Тичер. Вы еще пешком под стол ходили, а я уже знал этот город как свои пять пальцев.
– Фрэнк не в курсе, что вы были сегодня в «конторе», – заученно произнес Тичер. И это в корне противоречило всему сказанному ранее. Вероятно, давал таким образом понять, что не намерен даже касаться данной темы, что он просто выполняет инструкции. Инструкции Фрэнка.
– Понятно. Фрэнк специально держится в стороне. Если кому-нибудь в Лондоне придет в голову расспросить его обо мне, он может с чистой совестью ответить, что давным-давно меня не видел, – заметил я.
Оставив без внимания мою последнюю реплику, Тичер гнал машину в сторону Крейцберга. На одном из перекрестков чуть притормозил, разглядывая дорожные указатели. Понятно, плохо знает дорогу. Я предпочел не вмешиваться – пускай разбирается сам.
Вдруг он спросил:
– Вас это раздражает?
– С чего вы взяли?
– Вас раздражает неопределенность: ведь Фрэнку ничего не стоит запихнуть вас в самолет, отправить в Лондон и предоставить лондонскому начальству разбираться с вами лично, не так ли?
– Вы бы на его месте поступили именно так?
– Естественно.
Мы ехали по пустынной Геерштрассе – в будние дни машины двигались по ней сплошным потоком. Время от времени с неба сыпалась белая пыль, напоминая берлинцам, что синоптики не обманывали, обещая снег. Наконец начался настоящий снегопад: белые пушистые хлопья кружились в воздухе, устилая дорогу и тротуары… Стало холодать. Казалось, хмурое небо предупреждает тех, кто приехал из стран с более мягким климатом: Берлин – преддверие России, готовьтесь к морозам.
То ли по ошибке, то ли, напротив, желая продемонстрировать свое знание берлинских улиц, Тичер резко свернул с главной магистрали в поисках кратчайшего пути вдоль территории Выставки. Дважды мы заезжали в тупик. Наконец, сжалившись над ним, я пересел за руль и выехал к Галензее. Когда мы оказались на Курфюрстендамм, он снова сел за руль и сказал со вздохом:
– Допустим, я действительно ваш сторож.
– Ну и?..
– Фрэнку, должно быть, интересно, как вы отреагировали на последнюю информацию.
– Берлин – героиновая столица мира.
– Я читал об этом в «Ди Вельт».
Я решил не обращать внимания на иронию Тичера.
– Весь героин попадает сюда через аэропорт «Шёнефельд». Эти ублюдки лишь следят за тем, чтобы ничего не попадало в восточный сектор.
– Если, как вы сказали, весь героин попадает сюда, не логично ли предположить, что кто-то может попытаться переправить хотя бы небольшую его часть обратно, по ту сторону Стены?
– Штиннес сейчас в фаворе. Ему есть что терять. У меня в голове не укладывается, что такой высокопоставленный офицер, как он, использует свое служебное положение для приобретения на Западе героина – если, конечно, это героин.
– Но…
– Вы правы, есть одно «но». Штиннес – тертый калач. Он провел много лет на Западе и научился многому. Но он весьма неравнодушен к женскому полу, – а некоторые типы наркотиков, как известно, влияют на половую функцию…
– Влияют? Как же?
– Некоторые ребята принимают наркотики перед тем, как забраться с дамой в постель. Штиннес не из их числа?
– Не возражаете, если я передам Фрэнку, что информация, полученная от Валерия, с вашей точки зрения, вполне правдоподобна?
– Правдоподобна? Я все-таки сомневаюсь… Хотя и не исключено.
– Я так и передам.
– Этот Штиннес однажды попытался водить меня за нос. Убеждал, что хочет перебежать к нам.
– Он действительно агент КГБ?
– Сказал, что да.
– И как вы отнеслись к его словам?
– Решил проявить максимум осторожности.
– Правильно сделали: так оно спокойнее. Я все в точности передам Фрэнку.
– Кстати, а куда мы едем? Крейцберг совсем в другой стороне.
– Не волнуйтесь. Позвольте пригласить вас к себе на ленч. А потом уж поедем в ваши трущобы.
Интересно, подумал я, эта идея тоже исходит от Фрэнка? Мистер Тичер не очень походил на радушного хозяина.
– Спасибо.
– Я живу в Вильмерсдорфе. Жена всегда закупает кучу продуктов, так что перекусить у нас дома – не проблема. Надеюсь, вы не откажетесь?
– Не откажусь.
– В этом месяце я сильно поистратился, – продолжал Тичер. – Годовщина свадьбы, знаете ли…
Улицы уже покрылись довольно толстым слоем снега, когда мы добрались до Вильмерсдорфа. Тичер жил в весьма симпатичном на вид особняке. Он поставил машину в подземный гараж, мы вошли в лифт и поднялись к его квартире на четвертом этаже.
Тичер открыл дверь своим ключом, но на всякий случай нажал кнопку звонка.
– Клемми! Клем, ты дома? – прокричал он из прихожей.
Откуда-то сверху раздался голос:
– Где тебя носило? Ты знаешь, который час?
– Клемми…
Она явно не собиралась нас встречать.
– Я уже поела. Хочешь – поджарь яичницу… Или еще что-нибудь придумай.
Тичер пребывал в некотором замешательстве. Помолчав немного, он обернулся ко мне:
– Вы любите яйца? Клемми приготовит омлет.
– Вот и славно.
– Я не один, – громко сказал Тичер. – Со мной коллега.
Едва он произнес эти слова, как на лестнице послышались шаги – навстречу нам спускалась жена Тичера. На такую женщину стоило посмотреть: совсем еще молоденькая, стройная, длинноногая. Изящным движением руки она поправила прическу и уставилась на меня во все глаза. Казалось, она только что наложила макияж. Когда она заметила, что пальто Тичера чуть припорошено снегом, улыбка тотчас же исчезла с ее губ.
– О Господи! Когда же наконец в этом проклятом городе наступит лето? – Казалось, она считает, что в холодной погоде виноваты город Берлин и ее муж – особенно последний.
– Клемми, – сказал Тичер, целуя жену, – позволь представить тебе моего коллегу Бернарда Сэмсона.
– Знаменитый Бернард Сэмсон?! – воскликнула Клемми, не скрывая иронии.
– Судя по всему, он самый, – улыбнулся я. Зачем этому Тичеру понадобилось дурака валять – спрашивать, женат я или нет, – ведь даже его жена все обо мне знает!
– Снимайте-ка пальто, Бернард, – шутливым тоном сказала Клемми.
Может быть, сурового, неулыбчивого Тичера подкупила в ней в свое время именно эта шутливость? Клемми взяла мое видавшее виды пальто, накинула его на деревянные плечики с надписью «Отель „Диснейленд“. Анахайм, Калифорния» и повесила в старинный ореховый шкаф.
Клемми благоухала духами, на ней было шерстяное зеленое платье, золотое колье, в ушах – огромные серьги. С виду она была лет на шесть, а то и на все восемь моложе мужа. Наверное, нелегко давалась ей жизнь за границей, жизнь жены сотрудника секретной службы.
– Бернард Сэмсон, секретный агент! Никогда не видела секретных агентов!
– Это было давно. – Тичер пытался перевести разговор на другую тему.
– Не так уж давно, – настаивала Клемми. – Ведь он совсем не старый. Расскажите, Бернард, каково это – быть секретным агентом! Что вы чувствуете?.. Можно, я буду называть вас «Бернард»?
– Конечно, можно. – Я, признаться, был несколько смущен ее напором.
– А вы можете называть меня Клемми. – Изображая доверительность, она взяла меня за руку. – Так расскажите, пожалуйста, что чувствует секретный агент?
– Никакой романтики: ощущаешь себя третьесортным частным сыщиком… живущим в стране, где частным сыщикам обеспечено тридцать лет рудников. Это в лучшем случае.
– Клемми, милая, приготовь что-нибудь перекусить. – Похоже, терпение супруга было на пределе. – Пойми же: мы умираем с голоду!
– Милый, но ведь сегодня воскресенье! Давай устроим маленький праздник! Откроем баночку черной икры, ту, что подарил тебе человек, расспрашивать о котором мне строго-настрого запрещается.
– Отличная идея! – согласился Тичер. Казалось, предложение Клемми действительно его обрадовало. Но глаза его по-прежнему таили печаль. Похоже, его никогда не покидало это настроение.
Клемми отправилась на кухню, а Тичер провел меня в гостиную и спросил, что я буду пить.
– А водка у вас есть? – поинтересовался я.
– Какую предпочитаете: «Столичную», «Зубровку» или немецкую? – Он достал из буфета бокалы.
– «Зубровку».
– Схожу принесу из холодильника. Располагайтесь. Чувствуйте себя как дома.
Оставшись один, я осмотрел комнату. Воспитанные гости так себя не ведут, но я не смог удержаться от искушения. Мягкая софа, огромный музыкальный центр, длинная полка с компакт-дисками: в основном записи поп-групп. Наверное, эту музыку слушает Клемми, подумал я. На журнальном столике лежал роскошный альбом в кожаном переплете – обычно в таких альбомах хранят свадебные фотографии. Я раскрыл его: свадебных фотографий в нем не оказалось, альбом целиком был посвящен Клемми: Клемми бежит стометровку, Клемми прыгает через барьер, Клемми получает медаль, Клемми стоит на пьедестале, размахивая серебряным кубком. Между последними страницами хранились уже пожелтевшие вырезки из городских газет, с газетных фотографий на меня смотрела юная спортсменка Клемми, совсем юная… Наверное, когда Тичер открывал дверь, она сидела у этого столика, листала свой альбом, а услышав шум, побежала наверх – приводить себя в порядок. Бедняжка Клемми…
Дом был новый, перегородки – тонкие. Как только Тичер ушел на кухню, я услышал голос его жены:
– О Господи, Джереми, зачем ты его сюда привел?
– У меня не было с собой денег, иначе мы пошли бы в ресторан.
– В ресторан… Что сказали бы по этому поводу в твоей конторе?
– Фрэнк сказал, что его надо накормить. Фрэнк любит его.
– Фрэнк всех любит, пока не запахнет порохом.
– Я приставлен к нему.
– Не надо было соглашаться.
– А что я мог поделать? У меня не было выбора.
– Ты же говорил, что он – пария. Смотри – кончишь тем же, если не будешь осторожнее!
– Позволь мне самому разобраться, как себя вести.
– Ты уже разобрался: сидим в этом дурацком городе!
– Через полгода поедем в отпуск.
– Торчать здесь еще полгода! Да я с ума сойду!
Я услышал хлопанье дверцы холодильника: на тарелку посыпались кубики льда.
– Ты не должен мириться с таким положением! – раздраженно говорила Клемми. – Они тебя совсем затерли! До чего же мне надоели эти немцы! И эта ужасная зима, конца ей не видно! Я больше не могу, не могу!
– Я знаю, дорогая. – Тичер попытался ее утешить. – Я все прекрасно понимаю, но прошу тебя, потерпи еще немножко.
Тичер вернулся в гостиную, налил два больших бокала водки, и мы молча выпили. Конечно, он знал, что в доме плохая звукоизоляция.
Ленч у нас был весьма экзотический: двести пятьдесят граммов черной икры, ржаной хлеб и водка.
– Весенний нерест, – тоном знатока произнес Тичер, изучая икринки. – Она самая лучшая.
Я совершенно не разбирался в нересте осетровых, поэтому ограничился тем, что поблагодарил семью Тичер за изысканное угощение.
Косметика на лице Клемми растеклась. Она тихонько сидела в уголке, почти не принимая участия в разговоре. От водки она отказалась. Мне было жаль их обоих. Очень хотелось какнибудь утешить их. По сути дела, ничего страшного не происходило, просто чете Тичер передалось типичное берлинское настроение. Берлинская тоска. Все жены тяжело переносили первые месяцы на «острове». Со временем Клемми привыкнет к этой атмосфере… Но я понимал: заговорить первому на эту тему – значило бы проявить бестактность, – тем самым я дал бы им понять, что слышал их разговор на кухне. Я вел светскую беседу. Я изо всех сил старался не показывать, что мне известно что-либо о проблемах семьи Тичер.
Глава 3
– Быстрее дальше! – закричал я Тичеру, едва он чуть притормозил недалеко от моего дома.
– Что-что?
– Поехали! Поехали! Поехали!
– Что с вами? – недоуменно произнес Тичер, однако прибавил газу.
Мы скользнули мимо машины, что привлекла мое внимание, – она стояла прямо напротив моего подъезда.
– Сверните направо. Надо объехать квартал кругом.
– Что вы там увидели? Знакомую машину?
Я пробормотал что-то неопределенное.
– И все-таки, – не унимался Тичер. – Что вы там увидели?
– Незнакомую машину.
– Которую именно?
– Черная «ауди»… слишком роскошная тачка для такого района.
– Ах, Сэмсон, – вздохнул Тичер. – Вам просто надо отдохнуть. Держу пари, нет никакой опасности.
В зеркале заднего обзора я заметил, что за нами медленно едет полицейская машина. Тичер не обратил на нее внимания, – наверное, мысли его были заняты другим.
– Пожалуй, вы правы, – сказал я. – Я действительно устал, нервы пошаливают. Я вспомнил, это машина брата домовладелицы.
– Вот видите, – улыбнулся Тичер. – Я же говорил, что ничего страшного.
– Мне необходимо как следует выспаться… Высадите меня на углу. Сигарет куплю.
Тичер затормозил возле магазина.
– Закрыто, – заметил он.
– Ничего, у входа есть торговый автомат.
– А… – протянул Тичер.
Я открыл дверцу, сказал, повернув голову:
– Спасибо за угощение. Еще раз поблагодарите Клемми. Извините, если утомил вас… – Тичер оказался столь радушным хозяином, что даже позволил мне принять горячий душ. Я почувствовал себя после этого намного лучше, одна лишь мысль не давала мне покоя: а вдруг грязь, облепившая мое тело за последние недели, забила сток в ванне хозяев? – И еще: передайте, пожалуйста, мои наилучшие пожелания Фрэнку.
Тичер кивнул:
– Я говорил с ним по телефону. Он советует вам держаться подальше от Руди Клейндорфа.
– В таком случае можете не передавать ему наилучших пожеланий.
Он саркастически усмехнулся, завел мотор и, как только я захлопнул дверцу, помчался прочь из Крейцберга. Человек торопился к жене… Я глубоко вздохнул. Воздух Крейцберга был сильно загазован: поблизости находились гэдээровские электростанции, работавшие на мазуте. Восточный сосед не особенно заботился об охране окружающей среды: дым из труб истреблял зеленые насаждения, обжигал горло, оседал на губах… И этот омерзительный химический привкус во рту… Берлинский воздух!
Я дождался, когда машина Тичера скроется за поворотом, и, убедившись, что за мной никто не наблюдает, подошел к стоявшему на тротуаре красному «фольксвагену-гольфу». Постучал по стеклу – Вернер Фолькман открыл дверцу, впуская меня на заднее сиденье.
– Ну, слава Богу! С тобой все в порядке, Бернд?
– Почему ты спрашиваешь?
– Где ты был? – Вернер умел скрывать свои чувства, но я заметил, что он взволнован.
– Что-нибудь случилось? – спросил я.
– Шпенглер… Его убили…
У меня комок к горлу подкатил. Старею? Или становлюсь сентиментальным?
– Убили? Когда?
– С тем же успехом можно спросить об этом тебя.
– Что ты хочешь сказать, Вернер? Полагаешь, что я убил беднягу Шпенглера? – Реплика Вернера показалась мне на редкость неудачной: я успел привязаться к несчастному алкоголику.
– Я видел Джонни. Он искал тебя, хотел предупредить, что в доме полиция.
– С Джонни-то все в порядке?
– Джонни доставили в полицию: допрашивают как свидетеля.
– У него же нет документов!
– Увы! Ему теперь достанется.
– Ничего, Джонни – ловкий парень, как-нибудь выкрутится.
– Знаешь, Берни, если ему пригрозят высылкой на родину, он, пожалуй, со страху может лишнего сболтнуть.
– Он ничего не знает.
– А вдруг догадывается?
– Черт возьми! – Я попытался вспомнить, что именно мог бы заметить Джонни.
– Нагнись! – скомандовал Вернер. – Полицейские выходят из дома.
Я согнулся в три погибели и улегся на пол. В нос шибануло запахом резиновых ковриков. Вернер продвинул правое переднее сиденье вперед до упора, чтобы мне было не так тесно: старина Вернер ни о чем не забывал. Внешне он казался флегматичным, сдержанным и вполне заурядным человеком, но это только внешне: в действительности Вернер Фолькман был по-своему романтичным, одержимым – его сжигала пламенная страсть, страсть к шпионажу. Он изучал шпионские саги времен холодной войны, опубликованные и неопубликованные, с таким же восторгом и благоговением, с каким иные болельщики изучают истории любимых футбольных команд. Из Вернера получился бы идеальный разведчик. Увы, идеальные разведчики – как, впрочем, и идеальные мужья – имеют слишком мало шансов выжить: их действия легко просчитываются заранее. Капризная судьба благосклонна к более импульсивным натурам…
Двое полицейских в форме вышли из подъезда и направились к своей машине.
– «Mit der Dummheit кämpfen Götter selbst vergebens»[5].
– Однако! – заметил Вернер. – Он цитирует Шиллера! – В голосе его звучало восторженное изумление.
– Наверное, учится на сержанта, – съязвил я.
– Знаешь, как убили Шпенглера? – спросил Вернер, когда полицейские уехали. – Натянули на голову пластиковый пакет и задушили. Полагаю, он был слишком пьян, чтобы оказать активное сопротивление.
– Полиции на это в принципе наплевать, – отозвался я.
Действительно, смерть пьяного бродяги в одной из трущоб Крейцберга мало кого могла заинтересовать. Подумаешь – событие. Полиция смотрит на такие убийства сквозь пальцы, фоторепортеры не спешат к месту преступления в надежде сделать сенсационные снимки. Хорошо еще, если гибели бедняги Шпенглера посвятят хоть крохотную заметку на одной из последних страниц.
– Шпенглер спал на твоей кровати, – продолжал Вернер. – Кто-то хотел убить тебя.
– Меня?! Да кому я нужен?
Вернер утер нос большим белым платком. Он продолжал:
– Ты очень устал, Берни. Не знаю, смог бы я вынести такое напряжение. Тебе совершенно необходимо отдохнуть. Отдохнуть как следует.
– Не надо со мной нянчиться. К чему ты клонишь?
Вернер нахмурился, подбирая нужные слова:
– Понимаешь, Берни, в твоей жизни начался веселенький период; мне кажется, ты стал соображать не так быстро, как раньше…
– Ладно, давай ближе к делу: кому, по-твоему, была нужна моя смерть?
– Я знал, что ты обидишься…
– Я не обиделся. Так все-таки, кто хотел меня убить?
Вернер пожал плечами.
– Вот именно, – сказал я. – Все говорят, мне угрожает опасность, однако никто не знает, откуда она исходит.
– Ты растревожил осиное гнездо, Берни. Твои коллеги хотели тебя арестовать, американцы опасались, что ты причинишь им массу хлопот, и одному Богу известно, что думает о тебе Москва…
Он заговорил сейчас как Руди Клейндорф; впрочем, так, или приблизительно так, говорили все, кто считал своим долгом дать мне «добрый совет».
– Отвезешь меня к Ланге? – спросил я.
Вернер ответил не сразу.
– Там же никого нет.
– А ты откуда знаешь?
– Я звонил ему по нескольку раз в день – как ты сказал. Отправлял письма…
– И все-таки мне очень хочется постучаться в его дверь. Лично. Может быть, Гроссе не шутил? Что, если Ланге просто притворяется глухим и спокойненько отсиживается дома?
– Не подходя к телефону и не вынимая почту из ящика? Что-то не похоже на Ланге.
Ланге был американцем, но в Берлине жил очень давно, с незапамятных времен. Вернер недолюбливал его, что, впрочем, было неудивительно: трудно найти человека, которому Ланге нравился бы, разве что своей многострадальной жене…
Да и та по нескольку раз в год уезжала от мужа к родственникам.
– Может, и в его жизни начался веселенький период?
– Я с тобой, Берни.
– Не надо. Подвези меня к дому, а там я сам разберусь.
– А кто тебя обратно повезет? – вздохнул Вернер. Всем своим видом он как бы говорил: Берни, ты совершаешь очередную глупость, но я тебя не оставлю одного.
Когда мы доехали до дома, в котором жил Джон Коби по прозвищу Ланге, я все-таки еще надеялся, что Вернер поедет дальше. Но не тут-то было: его сомнения окончательно рассеялись, ионс решительным видом вышел из машины.
Ланге жил в большом сером доме постройки конца прошлого века – в Берлине сохранилось много таких домов. Со времени моего последнего визита в его облике произошли некоторые изменения: дверь подъезда заново выкрасили, вестибюль также подвергся косметическому ремонту, по обеим сторонам от входа появились новенькие металлические почтовые ящики с фамилиями жильцов. Но стоило сделать несколько шагов в сторону лестничной клетки – и становилось ясно: ремонта, в сущности, не было. Стены пестрели разноцветными надписями, провозглашавшими превосходство той или иной рок-группы или футбольной команды. Некоторые безымянные авторы подъездной живописи предпочли вообще ничего не писать, ограничившись расплывчатыми зигзагами и разводами, тем самым доказывая, что «живопись» в подъездах – привилегия не одних лишь грамотеев.
На каждой лестничной площадке были установлены выключатели, но проку от них – никакого. Нажмешь кнопку – зажжется тусклый свет, да и то лишь для того, чтобы через секунду погаснуть, оставив тебя в еще большей тьме: выключатели были автоматические. Немцы экономили электроэнергию.
Ланге жил на верхнем этаже, в квартире со старой обшарпанной дверью. Табличка с фамилией хозяина была оторвана. Я несколько раз нажал на звонок. Гробовая тишина… Я принялся стучать, сначала костяшками пальцев, потом найденной в кармане монеткой.
Монетка навела меня на остроумную мысль.
– Вернер, дай какие-нибудь деньги.
Вернер безропотно достал из кармана бумажник и протянул его мне. Я вынул купюру достоинством в сто марок и аккуратно разорвал пополам. Попросив у Вернера карандаш, я написал на одной половинке банкноты: «Ланге, мерзавец, открой!» – и просунул ее под дверь.
– Его нет дома, – проворчал Вернер. У бедняги аж челюсть отвисла, когда он увидел, как обращаются с его деньгами. – Видишь, света нет.
Он был прав: ни в замочную скважину, ни в щель под дверью свет не проникал. Я не стал напоминать, что Джон Ланге Коби – профессионал в шпионских делах. Что бы о нем ни говорили, а в конспирации он знал толк. Если такому человеку понадобилось спрятаться, он уж как-нибудь позаботится о том, чтобы на лестничную площадку свет не проникал.
Я приложил палец к губам, в ту же секунду автоматический выключатель громко щелкнул, и мы очутились в темноте. Мы ждали. Казалось, прошло очень много времени, хотя здравый смысл подсказывал, что всего несколько минут.
Вдруг мы услышали звук открываемого замка. От неожиданности мы с Вернером вздрогнули. Ланге стоял на пороге и смеялся.
– Проходите, ребята! – Он протянул мне руку.
Я лишь хлопнул его по ладони – не хотелось тратить время на долгие рукопожатия. Я был прав: Ланге умел прятаться – в прихожей царил полумрак.
– Бернард! – Ланге расплылся в улыбке. – Ах ты, старый сукин сын! А это еще кто такой? Накладные усы, бутафорский нос – не иначе как Вернер Фолькман собственной персоной!
Я почувствовал, как Вернер закипает от злости, но Ланге как ни в чем не бывало продолжал:
– А я-то думал, ко мне пожаловали свидетели Иеговы! Шляются тут каждый вечер… Потом вспомнил: ведь сегодня воскресенье… значит, у них выходной! – Он расхохотался.
Ланге еще раз прочитал мое послание и засунул половинку банкноты в карман рубашки. Мы прошли в квартиру. В прихожей стояла резная ореховая вешалка с зеркалом – крючки для верхней одежды, полка для головных уборов и секция для зонтов и тростей. Это сооружение занимало чуть не половину коридора. Ланге принял у Вернера пальто и шляпу и разместил их на вешалке. Я заметил, что он не включал свет, пока входная дверь оставалась открытой. Ланге не хотел, чтобы его увидели на пороге квартиры. Неужели он боялся? Невероятно: Ланге – матерый волк, такого запугать не так-то просто… Он отдернул тяжелую штору. Собственно, это была даже не штора – к модному багету с помощью больших деревянных колец крепилось старое армейское одеяло. Импровизированная портьера несла двоякую функцию: преграждала доступ холодному воздуху и не пропускала свет.