Шпионская леска
По описанию Ингрид я понял, кто эта женщина: манера говорить, шарф, бриллиантовая заколка в форме подковы – сомнений быть не могло, в бар приходила Пинки собственной персоной. Пинки не спутаешь ни с кем – пожалуй, это ее главное качество. Отец Пинки прославился разведением рысаков, а брат – скандальными похождениями в ночных клубах, смаковать которые считали своим долгом все бульварные газеты. Я хорошо помнил, как Пинки пришла в отдел. Незадолго до того она развелась с неким Кэноном, капитаном Королевской конной гвардии, решившим променять воинскую службу на страховой бизнес. Пинки утверждала, будто главной причиной развода было то, что она не вынесла вида своего мужа в цивильном платье. Вскоре бедняга Кэнон угодил за решетку по обвинению в мошенничестве – после этого печального инцидента Пинки вернула себе девичью фамилию.
Облокотившись на стойку бара, Ингрид прислушивалась к разговору трех англичан.
– Если человек потерял жену, – произнесла Пинки, – это свидетельствует о его легкомыслии. – Она громко рассмеялась и попросила принести еще один джин с тоником.
– А что телефонные разговоры? – поинтересовался мужчина. Светлые волосы, расчесанные на прямой пробор, щегольский костюм, рубашка горчичного цвета. Конечно, это был Ларри Бауэр, решивший угостить Пинки стаканчиком джина после тяжелого рабочего дня «под крышей» в Шарлоттенбурге.
– Все его разговоры прослушивались с той самой минуты, как она исчезла… Записи у Фрэнка.
– И все-таки они его уволят, – задумчиво протянул Бауэр.
– Ты же знаешь, как работают в отделе, – возразила Пинки. – Сначала им надо удостовериться, что он непригоден для дальнейшей службы. На это уйдет уйма времени. Так что на днях этого не случится.
– Ни разу ее не видел, – сказал Бауэр. – Что это за женщина?
На вопрос Ларри ответила Герцогиня:
– Красавица. Настоящая красавица. Для меня их брак всегда был загадкой. Ее руки домогались десятки мужчин. По-моему, она просто привораживала их. Знаете, бывают такие женщины.
– Никогда не могла понять, что у нее на уме, – сказала Пинки. – В ней была какая-то тайна. Редкая женщина.
– Думаю, она тратила немало денег на тряпки, – произнесла Герцогиня, – но, положа руку на сердце, могу сказать, что даже в самом паршивеньком свитере и потертых джинсах она выглядела, как…
– Как кинозвезда, – догадался Бауэр.
– Нет, – покачала головой Пинки, – только не это. Она была очень неглупа. Мужчины не верят, что женщины могут сочетать в себе ум и красоту. Однако кое-кому это удается.
– Что уж за женщина такая? – вздохнул Бауэр. – Все о ней говорят, но никто ее не понимает…
– Корова коровой! – вдруг выпалила Пинки.
– Иногда из коров выходят замечательные жены, – улыбнулась Герцогиня.
– Ну, нет! – возмутилась Пинки. – Она искалечила ему жизнь. Впрочем, этого и следовало ожидать.
– По-моему, он неплохо обходится и без нее, – заметил Бауэр.
– Просто он умеет притворяться, – грустно вздохнула Герцогиня. – Всегда был хорошим актером.
– А с горя не запьет? – спросил Бауэр.
– Ни разу не видела его пьяным, – отрезала Герцогиня.
– Да что ты! – воскликнула Пинки. – Он, вообще-то, мог и выпить. Другое дело, что он мог и не выпивать… Скажем честно, он не такой, как мы.
– Говорят, у него нет ни гроша за душой, – вздохнула Герцогиня.
– И документы не пропали? – поинтересовался Бауэр.
– Вроде бы нет, – ответила Пинки. – Впрочем, сделать копии – пара пустяков.
– Ты говорила, она позвонила Фрэнку? – спросила Герцогиня.
– Да, рано утром позвонила ему домой, – сказала Пинки. Казалось, для нее не существовало никаких тайн. – Откуда только она узнала номер? Его ведь постоянно меняют.
– А ты не допускаешь, что она… и Фрэнк… – произнес Бауэр.
– Она и Фрэнк? – Пинки расхохоталась. – Старина Фрэнк… Как же, как же… – Она перестала смеяться и серьезным тоном произнесла: – Нет, это совершенно исключено.
– Даже в далеком прошлом?
– Даже в далеком прошлом, – ответила уже Герцогиня.
– А Фрэнк рассказал ему об этом? – спросил Бауэр.
– Муженьку? О звонке? – переспросила Пинки. – Нет, что ты. Да и вообще никто не знает, что она наговорила Фрэнку по телефону. Известно только, что Фрэнк отменил все дела, распорядился, чтобы прислали машину… без шофера. Никому не известно, куда он поехал. Можно, конечно, допустить, что его неожиданный отъезд не имел никакого отношения к исчезновению этой красотки… Фрэнка разве поймешь? Вдруг он просто решил прогуляться в компании бывших сослуживцев или вообще поехал играть в гольф?
– Ладно, – произнесла Герцогиня, – будем надеяться, что на этот раз история не повторится…
– Пинки хочет еще выпить! – крикнула Пинки Бауэру, но он, казалось, не расслышал этих слов.
– Какая история?
– Скоро поймешь, – сказала Герцогиня. – Вот начнутся эти внутриведомственные проверки – никому не поздоровится. Приедут ребята из службы внутренней безопасности и начнут расспрашивать, расспрашивать, расспрашивать…
– И все-таки Пинки хочет выпить! – настаивала Пинки.
– Пожалуйста, еще три джина с тоником! – Бауэр обернулся к Ингрид.
В бар ввалилось пятеро шумных австралийцев. По их внешнему виду можно было предположить, что они работают в какой-нибудь богатой государственной компании, скажем, по оптовым закупкам больничных коек или чего-нибудь в этом роде. Бедные уроженцы южного полушария, наверное, целыми днями торчали в одном из новых жилых кварталов, где самые знаменитые архитекторы мира соорудили самые безобразные на свете корпуса, – теперь же им надо срочно расслабиться. Заслышав английскую речь, австралийцы, не церемонясь, подсели к столику Герцогини. Разговор быстро переключился на более нейтральную тему – нападение фашистской Германии на Польшу в 1939 году.
Поблагодарив Ингрид за подробный пересказ интересующего меня разговора, я допил свое виски и отправился спать.
В отеле тетушки Лизл у меня был свой «собственный» номер: крошечная комната в мансарде. Наверное, именно такая каморка вдохновила однажды великого Пуччини воспеть скорбь по безвременной кончине Мими. Растительный орнамент на старых обоях – изысканные линии листьев аканта – почти весь выгорел, и теперь он едва проглядывал в местах, куда не проникали лучи солнца. В углу – небольшой комод, в ящиках которого сохранились мои детские реликвии: несколько альбомов с марками, самодельные лопатки и целые коллекции фашистских значков, собирать которые отец мне строго запрещал.
Постель в моем номере была уже постелена. Под одеялом лежала теплая грелка и пижама. Вернер умел заботиться о старых друзьях.
Я разделся и лег, предварительно засунув пистолет в ботинок – так удобнее доставать его в случае внезапной тревоги. Заснул я моментально – видно, изрядно устал за последние сутки.
Глава 5
Отель Лизл – я бы скорее назвал его теперь отелем Вернера и Ингрид – не был фешенебельным заведением. Чего стоило одно отсутствие телефонов в большей части номеров. Ровно в восемь на следующее утро ко мне постучали. Это был служащий заведения Рихард.
– Герр Бернд, – произнес Рихард на ломаном английском. – Вам звонил джентльмен. Это герр Тичер. Он приходит сюда строго в двенадцать.
Рихард в свое время перебрался в Берлин, чтобы избежать призыва в бундесвер. Здесь он устроился на работу к Лизл, познакомился с девушкой и, судя по всему, не собирался возвращаться к родителям в Бремен. Время от времени в отель звонил его отец, интересуясь, «все ли в порядке» с Рихардом. Звонки папаши обычно раздавались далеко за полночь, причем дикция его не оставляла сомнений – чадолюбивый отец в изрядном подпитии.
Мне очень хотелось, чтобы Рихард наконец прекратил разговаривать со мной по-английски – он безбожно коверкал язык. Увы! Парнишка твердо решил совершенствоваться в языке, используя для этого встречи со мной. У него была мечта: устроиться портье в одном из пятизвездочных отелей. Рихард однажды поведал мне об этом, предварительно взяв с меня слово, что я не расскажу о его планах Лизл.
Я ответил Рихарду, по-английски разумеется, что собираюсь есть свой ленч внизу; если герр Тичер придет раньше двенадцати, его надо проводить в бар.
– Все будет именно так, как вы распорядились, герр Бернд, – сказал Рихард, нервно моргнув глазом. Вообще-то, у него был довольно богатый словарный запас. Вся беда заключалась в том, что он никак не мог связать вызубренные английские слова в законченное предложение.
– Спасибо, Рихард.
– Не за что, герр Бернд. Пожелаю приятного дня.
– Желаю вам того же, Рихард.
Чтобы окончательно проснуться, мне необходимо было выпить чашечку крепкого кофе. Я спустился в столовую – буфет был сейчас закрыт на ремонт – и присел за столик к тетушке Лизл. Лизл подала знак Кларе, чтобы та принесла кофе. Верная Клара поспешила выполнить распоряжение хозяйки. Лизл упорно называла Клару «das Dienstmädchen»[7] – словно девочку на побегушках, только что нанятую на работу. Клара же работала в отеле со дня его открытия, более того, она служила экономкой в семье Лизл еще тогда, когда и отеля-то не существовало. Это была худенькая живая старушка, в накрахмаленном белом фартуке с кружевами и тяжелым узлом седых волос – все как в те годы, когда Клара только начинала работать на Лизл…
– Пожалуйста, – Лизл чеканила каждое слово, – положи в кофеварку поменьше кофе!
– А вдруг кому-нибудь захочется покрепче? – робко возразил я, но Лизл решительно махнула рукой Кларе, мол, тут распоряжается она.
Когда Клара отошла достаточно далеко, Лизл склонилась ко мне и прошептала:
– Она просто транжирка! А знаешь, сколько я плачу за кофе?
Краем глаза я заметил, что Клара обернулась в нашу сторону, пытаясь уловить слова хозяйки. Мне очень хотелось сказать Лизл, что ей пора сбавить свою активность и целиком положиться на Ингрид и Вернера, но я вовремя вспомнил, что моя предыдущая попытка кончилась взрывом негодования пожилой дамы. Лизл бурно доказывала мне битых полчаса, что ее рано еще списывать со счетов, что никто не разбирается в хозяйстве, как она. Оставалось только восхищаться дипломатическими талантами Вернера и Ингрид, если им удалось все же сделать ремонт в отеле, не накликав на себя лавину гнева престарелой тетушки.
Столовую они полностью переоборудовали: стены отделали панелями из натурального дерева, старые гравюры заменили современными акварелями с видами берлинских улиц. Из прежнего убранства остался лишь рисунок Георга Гроса над столиком у окна, именно за этим столиком любила сидеть старая Лизл. Некий недоброжелатель тетушки съязвил как-то, что и сама она напоминает этот рисунок: вся в черно-белых тонах, полная контрастов – живая карикатура на берлинскую жизнь 30-х годов. Вот и сегодня Лизл как бы подтверждала справедливость этой шутки – черное платье с длинными рукавами, густо накрашенные веки, бледное лицо…
Клара принесла кофе, жидкость без цвета, запаха и вкуса. Я промолчал. Лизл могла радоваться – экономия налицо. Сама она налила себе в чашку молока – кофе ей не хотелось. Завтраком тетушке Лизл служило красное яблоко, кусочек эмментальского сыра и тоненький ломтик ржаного хлеба. Острым кухонным ножом она отрезала от яблока крошечные кусочки и аккуратно отправляла их в рот, стараясь не смазать яркую губную помаду.
– Вечно у Вернера новые идеи! – неожиданно сказала Лизл, словно мы продолжали начатый разговор. – Вечно у него новые идеи! К тому же он такой настырный!
– Что за идеи?
– Он поднял старые регистрационные книги и теперь на компьютере пишет письма всем, кто останавливался здесь за последние пять лет. Еще завел специальную книгу, в которой записывает не только имена и фамилии постояльцев, но и всякие подробности об их женах – их имена, претензии к мужьям.
– Замечательно! – воскликнул я, как бы не замечая, что лицо Лизл в недоумении вытянулось. – Отлично придумано, не так ли?
– Я много лет обходилась без этого – и ничего! – Лизл уклонилась от ответа на мой вопрос, но и не стала говорить, что нововведения Вернера стоит отменить. Наверное, ей самой интересно было посмотреть, что из всего этого выйдет.
– У Вернера хорошая деловая хватка! – сказал я.
– А эти вечера с игрой в бридж! – вздохнула Лизл. – Люди Фрэнка Харрингтона приходят к нам играть в бридж. Англичане ведь любят бридж, не так ли?
– Некоторые англичане! – уточнил я.
Лизл рассмеялась. Еще бы: она по сравнению со мной была королевой бриджа. Кокетливым движением руки Лизл прикоснулась к уголку глаза, поправив накладные ресницы.
– Вернер мне как родной сын, – проговорила она.
– Он очень любит вас, Лизл, – сказал я. Я говорил сущую правду: разве не о любви Вернера к тетушке Лизл свидетельствовали все те жертвы, на которые он пошел ради ее отеля.
– И он любит этот дом, – улыбнулась Лизл, откусывая очередной кусок яблока. Она с надеждой смотрела на меня, надеясь, что я поддержу беседу о доме.
– Да, – кратко ответил я. Странно, что мне раньше не приходила в голову эта мысль: ведь Вернер родился в этом доме во время войны. Здесь он провел свои детские годы. Должно быть, с домом Лизл у него были связаны какие-то светлые воспоминания. Как странно, что он ни разу не говорил со мной об этом! – И еще, – продолжил я, – в этом доме живет ваша племянница.
– Ингрид, – кивнула Лизл. – Да, она моя племянница.
– Конечно, – улыбнулся я. Раньше Лизл говорила всем и каждому, что Ингрид – незаконнорожденная дочь ее сестры, а потому не может считаться ее племянницей. И вот – неожиданная перемена. Выходит, Ингрид удалось покорить сердце тетушки.
– Ты куда-то спешишь? – спросила Лизл. – Все время на часы посматриваешь.
– Надо сходить в банк. На мой счет должны перевести деньги, а я немного задолжал Фрэнку.
– Да, думаю, у Фрэнка полно денег, – заметила Лизл и, поерзав на стуле, поморщилась. Таким образом она выразила и восхищение щедростью заимодавца Фрэнка, и моей честностью как должника.
Я уже встал, чтобы уйти, но Лизл остановила меня:
– Кстати, я все время забываю передать тебе те вещи, которые остались от твоего отца. Надо бы в них разобраться.
– Что за вещи?
– Пистолет, военная форма, насквозь проеденная молью, – он почти никогда не носил ее, только в исключительных случаях, раскладушка, которую твоя мама давала на время фрау Грибен, английские книги – по-моему, Диккенс, табуретка на одной ножке, матрас… Еще осталась целая кипа бумаг – счета, квитанции… Собиралась выбросить все на помойку, но потом решила: вдруг они тебе пригодятся?
– А где вы нашли эти бумаги?
– В старом письменном столе. Твой отец так торопился, когда уезжал. Сказал, что еще вернется и все разберет, но, видишь, все забыл! Сам знаешь, какой он был рассеянный. А потом я стала использовать эту комнату под кладовку и сама позабыла обо всем.
– Где эти бумаги?
– Я почти уверена, что там ничего важного, иначе твой отец написал бы мне. Если хочешь, я хоть сейчас выброшу все на помойку. Я бы давно так и сделала, но Вернер считает, что надо сперва спросить твоего разрешения. Он попросил меня поскорее освободить кладовку, хочет переоборудовать ее под ванную комнату…
– Знаете, мне все же хотелось бы взглянуть, что это за бумаги.
– Ах, Вернер только и думает что о ванных! Ванную комнату ведь не возьмешь напрокат…
– Мне бы посмотреть эти бумаги, Лизл…
– Вот увидишь, он доберется и до спален! Ну а какой в этом прок!
– Так когда я смогу взглянуть?
– Что ты так волнуешься, Бернд? Все лежит в надежном месте. Кладовка забита этим хламом… Пока я все оттуда вынесу… короче, на следующей неделе. Или через неделю. Точно не могу сказать. Мне важно было узнать, интересуют ли тебя вообще эти бумаги…
– Да, Лизл, они меня интересуют. Спасибо.
– И пожалуйста, купи мне мишленовский путеводитель по Франции[8] последнего выпуска. Старые мне не нужны.
В течение последних лет Лизл практически никуда не выходила из дома, разве что порой в банк наведывалась. После недавнего инфаркта она вынуждена была отказаться даже от этих коротких прогулок. Неужто она собралась к своей сестре Инге, жившей во Франции?
– Вы хотите поехать во Францию? – спросил я.
– А почему бы и нет? Всеми делами теперь занимается Вернер. Они с Ингрид отпускают меня съездить куда-нибудь отдохнуть.
Я знал, что на самом-то деле Вернер вынашивал идею поместить Лизл в хороший дом для престарелых… Впрочем, объяснять ей это сейчас было бессмысленно.
– Хорошо, Лизл, я обязательно поищу для вас новый мишленовский путеводитель по Франции.
– Интересно, где у них там самые хорошие рестораны? – весело проговорила Лизл.
Я так и не понял, было ли это шуткой. В моем распоряжении оставалось еще около двух часов. Я решил прогуляться по Курфюрстендамм. Снегопад прекратился, ярко светило солнце. От вчерашних свинцовых туч не осталось и следа. Впрочем, теплее не стало – ледяной ветер пронизывал до костей.
Звено советских реактивных истребителей с воем преодолевало звуковой барьер, заставляя бедных берлинцев в ужасе зажимать уши, – эта «звуковая атака» являлась частью целой системы издевательств, которой подвергались жители «форпоста капитализма на Востоке».
Выйдя из банка, я заглянул в книжный магазин и в универмаг «Вертхайм». Продовольственный отдел был завален всевозможной едой. Я купил банку крепкого немецкого пива и пару копченых селедок. В моем распоряжении оставался еще целый час. Целый час до ленча, до встречи с Тичером, которая, судя по всему, не сулила мне ничего хорошего. Я смешался с толпой берлинцев, оживленно болтающих и спешащих по своим делам, ощутив себя ее частью. Боже, как я любил этот город! Мне вспомнились годы детства. Я увидел себя бегущим по Курфюрстендамм к тому старому серому зданию, которое мы называли нашим домом. Там стояла, склонившись над плитой, мать и сидел за столом отец…
Когда забываешь о своих тревогах, время проходит очень быстро. Взглянув на часы, я понял, что пора идти обратно – в противном случае я рисковал опоздать в отель Лизл к двенадцати. Я почти вбежал в бар – Тичера не было. Сев за столик, я погрузился в чтение свежих газет.
В половине первого в бар вошел человек и направился прямо ко мне. Но это был не Тичер – передо мной стоял сам Фрэнк Харрингтон, резидент британской разведки в Берлине. Он снял шляпу:
– Привет, Бернард! Рад тебя видеть.
Я ничего не понимал: почему Фрэнк, а не Тичер? Что значит этот приветливый тон? Наверное, не случайно накануне обо мне судачили сотрудники «конторы».
Иногда мне казалось, что Фрэнк относился ко мне с искренней симпатией: потому что ни при каких обстоятельствах он не позволял себе грубости или даже обычной нелюбезности.
– Я слышал, вы уезжали из Берлина, Фрэнк?
– Слетал на денек в Лондон. Работа.
– Ясно, – улыбнулся я, пытаясь понять, к чему он клонит. – Сегодня утром я был в банке. Вот чек на тысячу фунтов, которые вы мне давали. – Я протянул Фрэнку чек, и он, не говоря ни слова, сложил его и засунул в карман.
– Как ты думаешь, твой приятель не станет возражать, если я немного выпью? – Вроде бы Вернер действительно мог отказать ему в стаканчике или стал бы долго и нудно убеждать, что алкоголь – яд. Вообще-то он подозревал Вернера в некотором недружелюбии. Фрэнк так и не стал располагаться у столика – он даже не снял пальто.
– Клара! – позвал я. Мне не пришлось повторять дважды: она уже стояла в десяти шагах от нас, готовая принять у Фрэнка пальто и шляпу. – Пожалуйста, двойной джин с тоником для моего гостя!
– Вас устроит джин «Плимут» со швепсом? – спросила Клара, которой вкусы Фрэнка были известны лучше, чем мне. Она приняла у него пальто, фетровую шляпу и складной зонтик.
– «Плимут» с тоником? Прекрасно! – сказал Фрэнк. – Пожалуйста, без льда. – Он не сразу сел на стул, какое-то время оставаясь стоять у столика и как бы пытаясь вспомнить, зачем он вообще пришел в это заведение. Наконец, глубоко вздохнув, он приземлился на обитую ситцем банкетку. – Да, Бернард, все работа… – проговорил он. – Честно говоря, с удовольствием отказался бы от очередного задания.
Ему было лет шестьдесят пять, возраст, когда можно со спокойной совестью выходить на пенсию. Насколько мне известно, Фрэнк подавал заявление об отставке, но руководство уговорило его поработать еще несколько лет. Во всяком случае, былое рвение покинуло Фрэнка Харрингтона.
Впрочем, возможно, все это лишь мои догадки. Сегодня, по крайней мере, Фрэнк был в форме. Глядя на него, можно было с уверенностью сказать, что чему-чему, а хорошим манерам в английских учебных заведениях учить умеют. Человек с такими манерами сразу же располагал собеседника к доверию. Волнистые волосы Фрэнка начали седеть. Впрочем, они были не такими уж волнистыми, чтобы сражать наповал всех женщин, и не такими уже седыми, чтобы напрочь отбивать у представительниц слабого пола всякий интерес к их обладателю. Даже морщинки не очень старили Фрэнка. Гардероб его по-прежнему был безупречен: наверняка он содержал человека, который гладил его костюмы с Сэвил-роу, чистил до блеска обувь ручной работы и следил за жесткостью воротничков его рубашек, купленных на Джермин-стрит.
– Слышал о моем сыне? – спросил Фрэнк, шаря по карманам.
– Нет, а что такое?
Фрэнк никогда не скрывал, что мечтает о том, чтобы сын поступил на дипломатическую службу. Он заранее готовил почву, почти не сомневаясь, что его мечте суждено сбыться. Поэтому, когда парень забрал документы из Кембриджа и заявил, что собирается учиться на гражданского летчика, Фрэнк сначала просто не поверил своим ушам. И лишь спустя три или четыре года, когда сын уже успел зарекомендовать себя неплохим пилотом, Фрэнк осознал, что его отпрыску уготована такая же судьба, как и ему, – судьба, полная риска…
– Не прошел медкомиссию.
– Фрэнк, мне очень жаль…
– Да, Бернард, для пилота это равносильно смертному приговору. Он так и сказал мне по телефону: «Папа, меня приговорили к смерти!» Знаешь, до сих пор я, кажется, так и не понимал, как много это все для него значит. – Фрэнк нервно облизал губы. Я понял, что Фрэнк никому еще не рассказывал о сыне. – Мне всегда казалось, что работа летчика – такая однообразная, скучная… Чтобы парень с его способностями, с его успехами в учебе сел за штурвал – у меня это в голове не укладывалось!
– Что же он теперь будет делать? – спросил я.
– Сперва ему надо прийти в себя от шока. – Фрэнк постарался улыбнуться.
– Все образуется. Ему подыщут работу на земле. Будет хорошим диспетчером, а там, глядишь, выбьется в начальники. – Я знал, что Фрэнку будет приятно услышать такие прогнозы.
– Все не так просто, Бернард, – вздохнул Фрэнк. – Слишком много их сейчас развелось – безработных летчиков. Он ведь ничего в жизни не умеет, только сидеть за штурвалом. Боюсь, что и диспетчерская работа не для него. – Фрэнк по-прежнему рассеянно шарил по карманам. Наконец он достал желтый клеенчатый пакетик с табаком. Вынув вишневую трубку из верхнего кармана пиджака, он продул ее.
– Я не уверен, что здесь можно курить, Фрэнк, – сказал я. – Кажется, Вернер ввел новые порядки.
– Чепуха! – отмахнулся Фрэнк и стал набивать трубку, уминая табак большим пальцем правой руки.
Появилась Клара с джином и тоником. Завидев в руках Фрэнка трубку, она строго произнесла:
– У нас не курят, герр Харрингтон!
– Да ладно вам… – улыбнулся Фрэнк.
Но Клара был непреклонна, она погрозила Фрэнку пальцем и сказала:
– Трубка! Курить трубку строго запрещено!
Фрэнк молча улыбался. Клара пожала плечами и удалилась. Не думаю, чтобы она лично была заинтересована в борьбе с курением, просто выполняла распоряжение хозяина.
Похоже, строгое предупреждение подействовало на Фрэнка: он продолжал вертеть трубку в руках, но так и не решался зажечь ее. Сначала мне показалось, что он по-прежнему думает о сыне, но вскоре я понял: дело в другом.
– У меня для тебя есть хорошие новости, Бернард, – сказал Фрэнк.
– Какие?
– Ты свободен. – Не увидев на моем лице ожидаемого ликования, он продолжал: – Ты свободен, можешь ехать в Англию. Все обвинения сняты. Не будет ни суда, ни трибунала.
– Понятно.
– По-моему, тебе ничего не понятно! Слышишь, что я говорю: все обвинения против тебя будут сняты.
– Будут? Мне послышалось, вы сказали: уже сняты…
– Что-то ты больно придирчив, Бернард!
– Возможно.
Фрэнк закашлялся. Что это, нервы? А может, просто табак попал в горло?
– Правда, остаются еще некоторые формальности, Бернард. Уверяю тебя, сущий пустяк.
– Пустяк? Может быть, в Лондоне вы получили задание приставить мне к виску пистолет? Тоже, в принципе, пустяк, не так ли? – Я выглянул в окно. Небо снова затянулось тучами. Что подарит на сей раз берлинское небо: снег или дождь?
– Не говори глупостей, Бернард. Никто тебя убивать не собирается.
– А что за формальность?