– Не ворчи.
– А я и не ворчу.
– Ворчишь.
Замедляется стук колёс. До боли закусываю нижнюю губу. Не чувствую боли.
– Ты наносишь себе «увечья».
– Замолкни!
– …
– Смотри – мир сияет! Как красиво!
– Это у тебя в глазах все сияет. На самом деле обычный день.
– Да нет же! Смотри – радуга!
– Обкурилась чтоль?
– Дурак!
– Да шучу я
– Да иди ты..
– Уже пошел.
– Нет. Стой. Ну неужели ты не видишь? Мир сияет! Лимонно-перламутровыми, розовыми красками
– Слушай, да ты влюбилась!
– Тсссссс. Смотри – это он!
– Да ну?
– Он, он! Ух какой!
– Самый обыкновенный…
– Да нет же! Посмотри в его глаза! Они разговаривают со мной!
– Точно влюбилась.
– Пойдем?
– Пошли, только ладошки спрячь. Они у тебя все еще ледяные…
ПЕРЕСМЕШНИК
Утренний мороз покрывал холодом его кожу и он тихонечко вздрагивал, пытаясь согреться.
Утро раскрывало свои зеницы, освещая усыпанные белым снегом дороги, скрюченные деревья как будто потягивались и лениво смотрели на ещё серое небо.
Ночь отступала к горизонту, а он всё сидел и сидел, рисуя в воображения различные ситуации.
Он был настоящим, хотя другие видели в нем… кого?
Они об этом, конечно, никогда не догадывались, но их почему-то тянуло к нему, как магнитом. Возможно, они узнавали в нем какие-то свои черты, свою манеру разговора, свои вредные привычки, свой шаг…
Он смеялся, когда нужно было смеяться, он молчал, когда чувствовал необходимость тишины, он стеснялся, когда нужно было, он чувствовал так, как им хотелось, чтобы он…
– Скажи мне, я тебе нужен?
Если бы кто-то ответил «да», он с радостью плелся бы за ним чуть в отдалении, с восхищением заглядывая в глубину души, он перенимал, внимал, впитывал в себя как губка какие-то сильные черты, чтобы быть похожим на свой объект восхищения, быть другим. Потом он потерялся в облике, в манере других, тысячах, миллионах. Приобретенные черты доставляли ему удовольствие, ими он кичился перед другими, более слабыми…
По натуре, ещё в детстве, это был храбрый человечек, который стойко стоял на своем и защищал обиженных, потом, перейдя в другой класс, где все должны были бояться, он тоже стал бояться вместе со всеми. Потому что это была такая игра. Потому что так было надо.
Кому надо?
Ему?
Если это такая игра, то нужно знать правила, чтобы в неё играть. Зачем же тогда людей выкидывают на берег моря и заставляют играть в жизнь, не объяснив, что на самом деле делать нужно и нужно ли вообще?
Потом это «нужно» трансформируется, преобразовывается, вырастает в черти что и в итоге мы получаем прогнившую насквозь душонку с алчными глазами и отсутствием проблесков доброты?
Леви говорил, что если есть на самом деле Бог, то он должно быть очень злой?
Только не задавайте сразу вопрос «Почему» и не нужно сразу оправдывать, вспоминать какие-то ситуации…
Опять борьба? Хорошего и плохого? А если плохое есть результат хорошего?
Есть только правила. Правила игры, которые никто не знает. А потом их просто забывают, теряясь в буднях, праздниках, людях
– Какие ещё правила? Ах, правила игры… какой игры, простите? – лихорадочно вспоминая, путаясь в мыслях, в проблемах, закутываясь в них как в прозрачную паутину…
Да и не надо. Вам не надо знать. А я…
Я пересмею вас. Я буду в тысячах лицах, я буду в тысяче глаз, рук, ног, душ…
Потом я снова улечу и расскажу Тому, кто Знает. Быть может Он раздумает играть?
СВОБОДНАЯ!?
Птица, сидящая на жёрдочке, резко встрепенулась, туманным взором посмотрела прямо перед собой и встряхнула головой. Закрыла снова глаза. Казалось, она находится во власти сна и никак не может встряхнуться… Резко распахнула два своих карих окна и с недоумением оглянулась. И снова закрыла глаза, сильно-сильно при этом зажмурившись.
– Как? Не хочу.