Леопард

Гравис промолчал. Наверное, брат был снова прав. Как и всегда. Только почему под ложечкой его сосет злое предчувствие?

Вновь собравшись, они двинулись в путь. Бурый лес остался далеко-далеко за границей рудийской столицы. Теперь они были в глубине своих будущих земель, где текли суровые ручьи, готовые убить острыми подводными камнями, и леса, полные голодным зверьем. Природа была здесь суровей, а редкие поселения и графские замки кучкой теплились на открытых полях и возле спасительных от голода озер.

Гравис подумал, что если их не примут дома, то он мог бы с легкостью стать отшельником. Живешь себе в лесу, питаешься чем одарит природа и никакого долга, ответственности, страха за жизнь. Он настолько растворился в своих грезах, что больше не думал, как бы побыстрее закончить дело: пусть пойдет как пойдет!

Снова раздался волчий вой, только намного ближе, чем ночью. Гравис от неожиданности вздрогнул и повертел головой. Хоррен прижал палец к губам и кивнул в сторону крючковатого, но крепкого дерева, возвышающегося над всеми остальными своими длинными и толстыми ветвями.

Закинув пожитки на спины, мальчики ловко преодолели первые веточки и взобрались повыше, чтобы рассмотреть округу со всех сторон. Благо сегодня ярко светило солнце и все было видно.

Сколько прошло времени – Гравис не знал. Он замерз от сидения на месте и горячим дыханием пытался отогреть руки в перчатках. Хоррену надоело на это смотреть и он вынул из-за пазухи вторую пару шерстяных рукавичек.

Когда стрекот дятлов где-то вдали замолк, а юркие белочки мигом взобрались на березы, из-за голых ветвей кустов проступили силуэты. Несколько худых волков трусили по сугробам, что-то голодно вынюхивая. Чем ближе они подступали, тем четче братьям виднелась страшная мысль где-то на задворках сознания – они шли за ними.

Вот один из них, самый крупный, бурый с серым волк, остановился возле дерева, когда следы двух пары ног исчезли, покрутился вокруг и застыл. Второй его товарищ был куда сообразительнее и вскинул острую морду вверх. И оскалил пасть. Раздался громкий лай вперемешку с рычанием и брызганьем слюны. Они запрыгали по стволу, но их носы даже не касались самой низкой веточки.

Как бы братья не хохорились и не делали вид, что им все нипочем, сейчас они испугались пуще прежнего и прижались друг к другу как два снегиря, все красные от крови, прильнувшей к щекам.

– Ну все, мы умрем с голода, – промямлил Гравис, когда волки перестали прыгать, но начали кружить вокруг ствола. – А если мы спустимся, они нас сцапают. Их слишком много…

– Всего четверо, – Хоррен попытался отшутиться, но получилось как-то жалобно, пока внезапно его не посетила толковая мысль: – У нас же есть кролики! И луки! Кинем их чтобы отвлечь, и пристрелим!

– И можно будет домой, – белые от холода губы Грависа расплылись в слабой улыбке.

– И домой. Обещаю.

Они решили дождаться ночи, уповая на то, что волкам надоест их караулить. Но им не надоело. Они только больше оголодали и теперь делили добычу друг с дружкой. Впрочем, так даже лучше: сразу все побегут за крольчатиной, и будет больше времени на прицел.

Луна поднялась на небо даже быстрее, чем ожидал Гравис. Заглушив урчанье животов последними припасами, которые у них остались, они принялись метить броски.

– Давай двух сюда, и одного туда, – Хоррен указал на прогалины, куда им будет удобнее метить в волков. – Если все будет удачно, то подстрелим всех.

Порешив на этом, они встали, оперевшись о ствол, замахнулись и кинули заледеневшие тушки. Пока волки медленно отходили к приманке, они натянули тетивы и приготовились стрелять.

Раздалось рычание: это волки разбежались и начали делить добычу. Луна осветила поляну, и снег засеребрился тысячами огоньков. Блеснули волчьи клыки, погружавшиеся в жесткое, старое мясо. Гравис прицелился и выстрелил. Судя по раздавшемуся вою, стрела попала точно в цель. Не успел Хоррен прицелиться и отправить в путь свой снаряд, как волки ощерились, бросили туши и снова кинулись к дереву, запрыгав с еще большим остервенением. Один лишь скулеж подбитого сопровождался воем.

Мальчики, боясь упасть им в глотки, схватились за шершавый ствол и ветви. Благо дерево было большое и здоровое. Но тут их мысли заглушил еще один вой, неведомый им доселе, – протяжный и гортанный. И главное – голодный.

Волки бросили свою добычу и задрали носы к верху. Гравис заметил, с какой скоростью у них поднялись загривки и поджались хвосты. Только-только они припустили наутек, как с другого конца зашевелился сугроб и ринулся прямо на них. Подбитый волк даже не пытался бежать: свирепый зверь опрокинул его навзничь и вонзил острые клыки в глотку. Скулеж растворился в булькающей крови.

– Это он… – прошептал Хоррен, ставший бледный как смерть. – Это леопард…

Белая тень достигла дерева быстро и беспощадно. Гравис различал только длинный пушистый хвост, не останавливающийся на месте дольше пары мгновений. Длинное меховое тело с серыми пятнами металось стремительно и не оставляло стае ни шанса на победу.

Вот леопард вскочил на дерево, и мальчики приготовились защищать себя в случае, если он выпустит когти и на них, но ловкая кошка лишь перекувырнулась и оказалась за спинами волков. Они попятились от дерева, забрали недоеденных кроликов и скрылись в темном лесу, оставив пятна крови от нанесенных ран.

Все сражение не продлилось дольше пяти минут.

Победитель встряхнул с шерсти капли крови и медленно побрел в сторону мертвого волка – это его сегодняшний ужин.

– Это наш шанс, – зашептал Хоррен, вынимая из пояса подаренный кинжал. – Если не сейчас, то когда?

– Ты с ума сошел? Даже не смей!

Но слова Грависа растаяли в сумраке так же стремительно, как пар из их рта. Брат взял в зубы рукоять и спустился с дерева. Раздался хруст снега, но леопард даже не обратил на него никакого внимания и продолжил утолять голод.

Сердце готово было выпрыгнуть прямо из глотки от страха за Хоррена. Недолго думая он поправил мешок на спине и спустился следом. Что ему делать? Защищать, нападать? Стрелы метать слишком медленно – не успеешь вытащить из колчана, как кровожадный хищник окажется прямо у тебя перед носом. Обороняться лезвием? Шанс есть, только метить надо точно в морду, чтобы наверняка. Шкура-то у него плотная, вряд ли удастся попасть в сердце.

Как вообще на них охотятся люди, подобные Храмну? Шерсть остается нетронутой, будто разделанной из девственного тела, а клыки и когти – чистые и заточенные. Вспомнив о них, Гравис сжал под рубахой талисман Яноры.

На границе со смертью в голову лезут самые глупые мысли.

Они разделились: Хоррен двигался левее, заползая на пригорок, а Гравис правее, скрываясь в тени. Но не успел брат сделать и пары шагов, как очередной скрип заставил леопарда вскинуть окровавленную морду и зашипеть.

Это была самка. Только сейчас Гравис заметил, что зверь был не такой уж большой, скорее, он таким казался из-за своей пушистости. На самом деле из шерсти выступали тонкие ребра, а на животе виднелись набухшие соски. Где-то неподалеку должно быть ее логово с котятами.

– Стреляй! – закричал Хоррен и ринулся вперед, не дожидаясь брата.

– «Идиот!» – хотел зарычать Гравис. – «Не так надо нападать, это тебе не толстобокий кабан!»

Но было некогда. Выученным движением он вынул из-за спины лук и достал стрелу. Это заняло у него одно биение сердца. Как же многое может решить один стук.

Хоррен ловко вскочил на пригорок, замахиваясь кинжалом. Выглядел он по-настоящему грозно. Но он не учел поднявшийся ночной ветер, качнувший ветви дерева и снесший вниз приличный сугроб. Хоррену пришлось прикрыть лицо свободной рукой, но леопарду даже этого оказалось достаточно. Он прижал уши к голове, оттопырил лапы и одним прыжком настиг бедолагу.

Наверное, клинок вонзился в лапу – этого Гравис не увидел, лишь услышал бешеное рычание, но он знал наверняка, что пущенная им стрела уж точно куда-то попала. Намного отчетливей он услышал крик брата. Побросав сумки и стрелы, Гравис вынул кинжал и бросился на помощь. Трещала ткань, пока на земле извивалось поджарое тело юноши, принимая на себя весь удар. Хоррен больше не кричал. Зато Гравис с диким криком запрыгнул на кошку, вцепившись в шерсть мертвой хваткой, и принялся раз за разом вонзать в нее лезвие. Глубоко ли, получалось ли – не важно, лишь бы она бросила истязать его брата.

Болезненное рычание раздалось из кошачьих уст. Она начала прыгать, сбрасывая с себя ношу, и Гравис благополучно отлетел на пару футов в сугроб.

Холод был не сравним с тем, что увидел Гравис, когда вскочил на ноги. Леопард, пошатываясь, тащил волка на трех здоровых лапах, потому что одна из них была проткнута насквозь, а из плеча торчала стрела. Кровь ручьями заливала его белоснежную шерсть, превращая пятна в черные дыры. И Хоррен…

Он стиснул зубы до боли в челюстях, когда увидел испещренную длинными полосами грудь брата. Кровь хлестала из него фонтаном, полнилась вокруг тела, превращая снег в целые лужи. В янтарных глазах с каждой секундой неумолимо таяла жизнь.

– Нет-нет-нет… – зашептал Гравис, шаря руками по смертельным ранам в надежде, что кровь остановится сама. – Хоррен! Посмотри на меня!

Но он так и не посмотрел.

Тело содрогнулось и навсегда застыло. Перекошенные от боли и предсмертного ужаса губы больше не шевелились.

Гравис заплакал и начал яростно бить по снегу. Удары отдавались ему в голову, заставляя сжаться в клубок и закрыть глаза руками, чтобы не видеть перед собой застывшую кровавую пелену.

Вдали начало медленно светать, когда Гравис продрог до нитки и смог перевернуться на спину. Тишина. Над ними шумели только деревья. Где-то вдали слышался стрекот дятла. Журчал маленький ручей, сбегая по камням в небольшую лужу.

Он встал и чуть не рухнул обратно. В желудке забурлило при виде серого лица Хоррена, когда-то светящегося жизнью. Где-то рядом с ветвей слетелось воронье на запах крови и мяса, и Гравис с неутолимой злостью начал метать в них камнями.

– Не дождетесь! – взревел он. – Дохните с голоду, а брата моего не трогайте!

Потом он нашел в себе силы прикрыть бездыханное тело тем, что откопал в мешках. Сдирать ошметки порванной рубахи было тяжело из-за дрожащих рук. Нет, столь глубокие раны ни за что не оставили бы в живых. А щуплого Хоррена тем более. По крайней мере, так начал убеждать себя Гравис, чтобы не чувствовать вину за свою медлительность.

Но не помогло.

Оттащив Хоррена под их дерево, он сам снял с себя окровавленную одежду и переоделся в то, что оставалось, а лоскуты сжег на костре, чтобы больше ни один хищник не застал их врасплох. Он оставил только рукавицы брата и его кинжал – подарок отца. Не смог от них избавиться. Ему казалось, что тепло Хоррена до сих пор его согревает.

У маленького ручейка он вымыл лицо и руки и начал думать, что делать дальше. Первой мыслью было остаться здесь, не возвращаться домой. Как он покажется дома? Что скажет отцу? Негойре? Новость о том, что леопард убил насмерть наследника, разлетится по всему Рудию несчастливым предзнаменованием. А ведь все так на них надеялись… и он их подвел. Хоррена они почтят, но его, беспомощного, изгонят, это точно. А если не изгонят, то больше не будут считать своим герцогом. А это пятно на всю жизнь.

И леопард как назло забрал с собой волчью тушу, иначе он взял хотя бы ее и сочинил басню, что Хоррен умер от его лап.

Гравис стыдился себя. Ему было ненавистно собственное отражение. Он встряхнул руки от капель и зашагал к дереву. На снегу осталась кровавая лужа, бегущая ручейком за кошачьими следами глубже в лес. Наметанный глаз сообразил, что чем дальше шли следы, тем тяжелее был примят снег, и он вспомнил, что леопард сбегал с глубокими ранами. И если смилостивится Единый, то он обнаружит его мертвым. А если нет, ему не составит труда его добить.

Вот что он принесет домой. Трофей, которого так жаждал Хоррен.

Пол дня ушло на то, чтобы собрать или нарубить крепкие ветки, которые он связал меж собой найденной веревкой, чтобы получился небольшой плот. Отец учил их обращаться с морскими узлами во время починки торговых суден – это не боевые корабли, но все же лучше, чем ничего. На готовый плот он водрузил брата, сложил мешки и потянул за собой, как детские салазки, по следам добычи.

Он не чувствовал ни голода, ни усталости. Наверное, так и ощущают себя люди, когда начинают жить ради отмщения. Но на что Гравис злился больше: на зверские традиции его народа, заставлявшие умирать детей, беспечность брата или на леопарда, который защищал себя? На все разом. Но если он мог найти оправдание первым двум причинам, то на третью – не смог. Не захотел. Не зря рудийцы убивают их, испокон веку эти звери приносили только горечь их семьям!

Под конец дня у него отвалились руки и одеревенели пальцы от жесткой веревки, но он упрямился и продолжал идти, пока мог видеть пятна крови на белой простыне. И даже когда луна ласково прокладывала ему путь, он не остановился, пока не достиг цели.

Да, как он и думал, леопард принес тушу в свое логово, устроенное под корнями огромного бука. Там была выкопана небольшая яма, и до ушей Грависа долетали слабые голоса.

Оставив неподалеку сани, он вооружился кинжалом и медленно спустился к дереву. Волк был почти обглодан, а то, что осталось, клевали вороны. Еще свежие пятна крови теплились на притоптанном снеге, а это значило, что леопард был внутри. Гравис кинул внутрь хворостину, чтобы выманить его наружу, но реакции не последовало. Тогда он нагнулся и сощурил глаза, чтобы хоть что-то высмотреть в кромешной тьме. Наверное, для пущей безопасности надо было зажечь костер и взять горящую палку, но он не думал о таких деталях.

Писк усилился, но ни одного намека на рык или шипение не было. Тогда-то Гравис осмелел, придвинулся и увидел мертвое тело самки, покрытое ранами, а у ее живота – тыкающихся троих котят. Вернее, уже двоих: самый крайний и маленький тоже лежал неподвижно. Либо замерз, либо скончался от голода.

Что ж, Единый действительно мог внимать к мольбам своих верных последователей.

Гравис убрал кинжал и потащил тушу за хвост. Уставшие пальцы ныли, но он затолкал подальше свою боль и усталость. Ему еще тащиться обратно.

Поднять тушу на плот было не трудно, труднее было уходить. Котеночий писк неумолимо теребил его за отголоски совести и жалости. И ненависти. Гравис вытащил небольшой нож, нагнулся к корням и достал звереныша. Тот был еще совсем маленьким, щуплым и таким же пушистым, как мать. Ярко-синие глаза смотрели на него совершенно невинно, а розовый маленький ротик издавал пронзительное, голодное мяуканье. Он больше не чувствовал тепло матери и ее молока и плакал от одиночества.

Гравис занес кинжал. Наверное, так будет лучше для самого котенка. Он не будет мучиться от холода и это всяко лучше, чем если другой хищник решит полакомиться беззащитной добычей. Те же вороны, клюющие волка, не откажутся от такого редкого ужина.

Но он почему-то не смог. Рука невольно опустилась и выронила лезвие. Его учили убивать из ненависти, а не из жалости. Это существо ничего ему не сделало и, возможно, больше не сделает – холод довершит свое. Они не переживут зиму без матери. А если переживут и они столкнутся – тогда бой будет на равных.

Он положил его на место и вернулся к плоту, заглушая уши руками, чтобы не слышать умоляющий писк глубоко под деревом. Пройдя пару футов он все же свалился и от голода, и от усталости. Чтобы не замерзнуть, но и не зажигать костер, который обязательно привлечет внимание хищников, он пристроился под пушистым боком леопарда и заснул.

А утром продолжил свой путь. И день за днем, ночь за ночью неустанно продвигался до дома по карте Хоррена. И только вернувшись под знакомые шапки елей и сосен родного Бурого леса, он понял, что должен совершить последнее препятствие – добраться до дома, пока не минул рассвет двадцать первого дня. Иначе все будет напрасно.

Теперь ориентироваться стало проще, но из-за недавней бури, вновь поднявшейся два дня назад, тропы замело еще одним толстым слоем. Везти ношу вверх по горе было невыносимо, пот лился по лицу Грависа рекой и забегал за шиворот. Когда задувал ветер, становилось холодно и тоскливо на душе.

– Еще чуть-чуть и мы будем на месте, – обещал Гравис, заглядывая через плечо, чтобы посмотреть на серого бездыханного Хоррена.

У него вошло в привычку разговаривать с ним, будто его душа еще теплилась рядом. Так он хотя бы не чувствовал себя одиноким.

Они продвигались очень, очень медленно. Время поджимало, Гравис это чувствовал всем нутром. Не тратя времени на привалы и тем более на охоту, он доедал последние запасы и бросал все силы на последний бросок. Пальцы, истекавшие кровью даже сквозь перчатки, нисколько не волновали его, хоть и заставляли мучиться от боли, когда плот застревал в корнях дерева или между кустов, и Гравису приходилось толкать. Толкать и тянуть. Толкать и тянуть – вот и все, что составляло его последние дни испытания. Пока солнце двадцать первого дня не начало брезжить на горизонте.

Вот показалась пещера, в которой укрывались мальчики в свой первый день, а рядом с ним и дорожка – свежепротоптанная, чистая. Видимо кто-то из остальных участвующих проходил по ней недавно. А дальше путь шел вниз, к городу.

Гравис вдохнул родной морской воздух во всю грудь, и впервые он почувствовал, как трещат кандалы его одиночества. Но тут же вернулся и страх, его верный друг последних мучений. Нервно кусая губы, он сел на перекосившийся от длинной дороги плот, оттолкнулся и съехал вниз, к подлеску.

Каждый день на стенах города караулили люди, проверяя возвратившихся и считая убитых. И сейчас там стояла толпа любопытных, высматривая герцогов – последних, кто не вернулся с испытания до срока. Увидев рыжие кудри Грависа, а вместо брата – груду веток с окровавленной добычей, мужи открыли ворота и побежали навстречу.

Люди слагали много рассказов и песен про тот день, и каждая была на свой лад. Кто-то говорил, что это герцог Гравис вернулся израненный когтями, а не его брат, кто-то – что Хоррен взял леопарда на поводок, привел в город и схлестнулся с ним в жестоком бою, отчего и погиб. Но одно было неизменно – один из сыновей Фригора Конгелата прошел испытание. Он отомстил за убитого брата и вернул их семье былое величие.

Теперь Гравис был мужчиной.