Мой любимый писатель

– А что такого? – Бэтси рассмеялась, её голос звенел, как колокольчик. Она послала воздушный поцелуй – скорее самой себе, чем Мике. – Любая уважающая себя женщина должна выглядеть на все сто, независимо от того, где она находится. Место не имеет значения – важен лишь образ.

Их взгляды – Мики и Бэтси – одновременно обратились ко мне. Я сидел в той же одежде, в которую переоделся утром: домашней, уютной, совершенно не предназначенной для выхода в свет.

– Что? – я слегка смутился под их пристальными взглядами. – Я переоденусь. Просто сидел на подхвате – вдруг понадобится моя помощь.

По их молчаливым улыбкам я понял: моя «помощь» была не нужна. Я бесцельно просидел всё это время, не приложив ни малейших усилий к подготовке. Слегка опустив плечи, я поднялся и направился в комнату переодеваться.

И тут возникла проблема. Я вовсе не предполагал, что мы отправимся куда‑то, поэтому не взял с собой подходящей одежды – особенно тёплой. В голове мелькнула мысль остаться, сославшись на лёгкое недомогание, но Мика, словно прочитав мои мысли, мягко произнёс:

– У тебя, скорее всего, подходящей одежды нет. Пойдём, подберём что‑нибудь из моего гардероба.

Его улыбка оставалась тёплой и доброжелательной, даже когда он смотрел на меня. Он направился в свою комнату, а я последовал за ним, чувствуя, как внутри растёт смутное беспокойство.

Нас провожал взгляд Бэтси. Он не был ни напряжённым, ни осуждающим – напротив, в нём сквозила игривая нотка, словно мы отправлялись не переодеваться, а затевать нечто куда более увлекательное. Мне стало неловко, но, вспоминая её прежние выходки, такое поведение было для неё вполне типичным.

Как только мы переступили порог комнаты, Мика неторопливо закрыл дверь на замок – щёлкнул язычок, и в этом простом звуке вдруг почувствовалась какая‑то интимная завершённость. Он глубоко выдохнул, словно сбрасывая невидимую ношу, откинул со лба непослушные пряди волос и наконец взглянул на меня – пристально, чуть прищурившись, будто пытался разглядеть что‑то за моей маской безразличия.

– Ну, как тебе Бэтси? Понравилась? – спросил он, и в голосе его сквозила не просто праздная любознательность, а что‑то более глубокое, почти тревожное.

Я замер. «Понравилась в каком смысле?» – пронеслось в голове. Почему именно сейчас, когда мы зашли переодеться? И какое, в конце концов, имеет значение, произвела ли она на меня впечатление, если она – его гостья, его знакомая, его близкий человек. Вопросы роились, но я сдержал их внутри, выдавив лишь сухое:

– Да, она забавная.

Ответ получился коротким, чётким, с налётом нарочитой нейтральности – так, чтобы не оставить пространства для продолжения разговора.

Мика медленно обошёл меня, словно изучая со всех сторон, а затем с лёгким смешком рухнул на кровать, утонув в мягком покрывале.

– Я, честно говоря, напрягся, когда она начала этот… своего рода допрос. И эти её чересчур откровенные намёки в твою сторону. Ты не злись на неё, ладно? Она просто… – он запнулся, подбирая слово, – своеобразная.

Я промолчал. Мне, по большому счёту, было всё равно, какой человек Бэтси. Если Мике с ней комфортно, если он находит в ней что‑то ценное – значит, и мне не стоит искать изъяны. Я привык доверять его вкусу: рядом с Микой не могло оказаться по‑настоящему плохого человека. Он сам был настолько искренним, тёплым, что притягивал к себе лишь тех, кто хотя бы отчасти разделял его свет.

Я сделал шаг к кровати, намереваясь присесть рядом, но Мика тут же вскинул руку, останавливая меня.

– Нет‑нет, мы сюда не отдыхать пришли. Вон шкаф, – он кивнул в сторону массивного деревянного шкафа у стены, – открывай и выбирай любую кофту или свитер. Что приглянется. Ты, конечно, чуть выше меня, но по телосложению мы схожи.

Я поколебался, глядя на резные дверцы шкафа, будто они хранили не одежду, а тайны.

– Ничего, что я буду копаться в твоих вещах? Выглядит как…

– Никак не выглядит, – перебил он с лёгкой усмешкой. – Просто бери то, что дают, и делай то, что говорят.

Я пожал плечами. Раз так – значит, так. Раскрыл дверцы, и в лицо ударил смешанный аромат: с одной стороны – свежесть недавно выстиранных вещей, с другой – едва уловимый запах времени, будто ткань успела впитать в себя воспоминания. Видимо, Мика действительно недавно занимался стиркой, перемешав чистое с тем, что давно было забыто.

Взору предстали неброские свитера, выцветшие кофты, скромные рубашки – гардероб, лишённый показной яркости. Я невольно подумал, что мой собственный шкаф выглядел куда пестрее, хотя раньше считал свои вещи до скучного обыденными.

– Не переживай, все вещи в шкафу чистые, – словно угадав мои сомнения, произнёс Мика. – Я не имею привычки смешивать чистое с грязным.

Я не стал отвечать. Просто протянул руку и вытащил свитер – мягкий, слегка вытянутый у горловины, с ненавязчивым узором. Он явно был любимцем Мики: на нём не было ни пятен, ни потёртостей, но чувствовалось, что он ношен не один сезон. Почему‑то мне показалось, что, надев его, я смогу на миг почувствовать себя им – понять, каково это, быть Микой. Глупо, конечно, но…

– Я хочу надеть этот свитер, ты не против? – спросил я, оборачиваясь к нему.

Мика лениво приподнял голову, скользнул взглядом по свитеру и кивнул с едва заметной улыбкой:

– Валяй.

Я быстро натянул его поверх своей одежды, ощутив приятную тяжесть ткани, и закрыл шкаф. В душе шевельнулось любопытство: а что ещё скрывается за этими дверцами? Может, среди складок одежды притаились ответы на вопросы, которые я боялся задать вслух? Но я тут же одёрнул себя – это было бы неправильно.

– Вау, Ян, ты сейчас в моём любимом свитере, – вдруг произнёс Мика, и в его голосе прозвучала непривычная теплота. – Это единственная вещь, которую я готов носить, пока в ней не появятся дыры. У тебя есть вкус.

«Скорее его отсутствие», – мысленно усмехнулся я, ведь выбрал свитер вовсе не из‑за его эстетики. Но об этом, пожалуй, лучше умолчать.

– Да, он выглядит неплохо, поэтому решил, что сегодня буду в нём, – ответил я, стараясь сохранить невозмутимость. – А что ты наденешь?

Мика чуть склонил голову, будто прислушиваясь к невидимому собеседнику, и пробормотал что‑то себе под нос – слова растворились в тишине, не достигнув моего слуха. Затем он неспешно подошёл к шкафу, распахнул дверцы с лёгким скрипом старых петель и, даже не вглядываясь, вытянул первую попавшуюся вещь. В его руках оказалась простая чёрная кофта – лаконичная, без единого рисунка или надписи, словно намеренно лишённая всяческих украшательств.

– И так сойдёт, – произнёс он с лёгкой усмешкой, перекинув кофту через плечо. – В кругу своих и наряжаться не стоит, верно, Ян?

Я невольно улыбнулся. Его слова отозвались тёплым эхом где‑то в груди – будто он ненароком приоткрыл дверь в мир, где я уже не гость, а свой.

– Если ты уже принимаешь меня за своего, то я с тобой согласен, – ответил я, стараясь скрыть лёгкое волнение за небрежным тоном.

Мы перекинулись ещё парой ничего не значащих фраз – тех самых, что служат мостиком между мыслями, – и спустились на первый этаж. Бэтси уже ждала нас у двери, изящно прислонившись к косяку. Её взгляд, быстрый и цепкий, скользнул по нам обоим, задержался на мгновение, словно пытаясь уловить невидимые нити происходящего, а затем она удовлетворённо кивнула – видимо, убедилась, что за закрытой дверью ничего, кроме переодевания, не случилось.

Без лишних слов она подхватила корзину, наполненную до краёв едой и мелочами для пикника, и направилась к выходу, её шаги звучали легко и уверенно.

– Эй, Бэтс, – окликнул её Мика, слегка нахмурившись. – Может, всё же переоденешься? Я не хочу потом слушать, как ты просишь меня сходить в дом за одеждой. Такое уже было, мы это проходили.

Бэтси обернулась, её глаза вспыхнули.

– Успокойся, Мика, такого не будет. А если всё‑таки случится, то у нас появился Ян. Ян, ты ведь сходишь, если что? – она подмигнула мне, и в этом жесте читалась не столько просьба, сколько вызов.

Я поднял руки в шутливом жесте капитуляции.

– Безоружен и готов к подвигам, – произнёс я с напускной серьёзностью. – Если потребуется, отправлюсь в самое сердце бури за вашей курткой.

Мика лишь фыркнул, явно не разделяя нашего легкомыслия. Без лишних слов он шагнул к сумке Бэтси, ловко расстегнул молнию и достал оттуда лёгкую куртку, похожую на ветровку. Ткань блеснула в лучах закатного солнца, словно намекая на свою незаменимость.

– Я просто её возьму с собой, ладно? – сказал он, аккуратно складывая куртку. – Не нужно никому и никуда бегать. Лучше просто отдадимся атмосфере полностью.

С этими словами он мягко взял Бэтси под руку. Её губы дрогнули в едва уловимой улыбке, и она не стала сопротивляться. Мы втроём вышли на улицу, где нас уже поджидал вечер – тёплый, но с налётом прохлады, обещающий незабываемые мгновения.

Спуск к морю оказался неожиданно лёгким – всего пара ступеней, и вот мы уже стоим на берегу. Песок под ногами был влажным, словно только что омытый волнами, а воздух пронизывал лёгкий, бодрящий ветер. Солнце, медленно клонившееся к закату, уже не грело, как днём, но его лучи всё ещё ласкали кожу, даря последние тёплые объятия уходящего дня.

А вид… Вид на море оставался по‑прежнему невероятным. Бескрайняя водная гладь переливалась всеми оттенками синего и золотого, будто сама природа решила устроить для нас грандиозное представление. Волны накатывали на берег с размеренным, почти музыкальным ритмом, а вдали, на горизонте, небо сливалось с морем в единое целое, создавая иллюзию бесконечности.

Мы расстелили плед прямо у кромки воды, и Мика принялся раскладывать припасы – хлеб, сыр, фрукты, термос с ароматным чаем. Бэтси, не теряя времени, достала фотоаппарат и начала щёлкать кадры, запечатлевая и пейзаж, и нас, и даже корзину с едой, словно каждая мелочь заслуживала быть увековеченной.

Я сел на плед, поджав под себя ноги, и глубоко вдохнул солёный воздух. В этот момент всё казалось таким правильным – шум прибоя, смех новоприобретенных друзей, тёплые оттенки заката. Время будто замедлило свой бег, позволяя нам насладиться каждым мгновением.

– Ну что, – произнёс Мика, протягивая мне кружку с чаем, – за удачный вечер?

Мы переглянулись, и в этом взгляде было больше слов, чем могли бы выразить любые фразы. Чашки стукнулись с тихим звоном, и этот звук слился с шумом волн, став частью нашей маленькой, но такой тёплой истории.

Вечер окутал берег мягким сумеречным покрывалом. Воздух, напоённый солоноватым дыханием моря, струился между нами, словно незримая нить, связывающая троих людей в этом тихом уголке мира. На пледе перед нами дымились чашки с чаем, от которых поднимался тонкий аромат жасмина – совсем не то, что планировалось в начале вечера.

– Кстати, вы же собирались пить вино, – мягко заметила Бэтси, слегка наклонив голову и приподняв бровь. – Как получилось так, что сейчас мы вместе пьём чай?

Её голос звучал непринуждённо, но в глазах мелькнула тень лёгкой досады. Она на мгновение задержала взгляд на своём стакане, затем подняла его, будто оценивая прозрачность чая, и едва слышно вздохнула.

– Мне завтра рано уезжать на работу, будут съёмки, – ответила она, и в её тоне проскользнула наигранная грусть. – Поэтому решила, что сегодня от алкоголя воздержусь.

Бэтси слегка развела руками, словно извиняясь за своё решение, но в улыбке промелькнуло что‑то вроде смирения – не слишком глубокого, скорее лёгкого, почти игривого.

Всё это время Мика молчал. Он сидел чуть поодаль, погружённый в свои мысли, его взгляд то и дело устремлялся к морю, к бескрайней глади, где закат растворялся в сумрачных оттенках синего и фиолетового. Иногда он мельком поглядывал на нас, но тут же снова уходил в себя, словно его сознание блуждало где‑то далеко, за горизонтом.

Мне было любопытно, о чём он думает. Что скрывает этот молчаливый взгляд, устремлённый в бесконечность? Какие образы и воспоминания проносятся в его голове? Я ловил себя на желании спросить, но решимости не хватало. Если бы мы были одни, я бы, наверное, решился, но сейчас, в присутствии Бэтси, слова словно застревали в горле.

– Ян, а почему ты выбрал именно эту профессию – секретаря? – внезапно обратилась ко мне Бэтси, словно почувствовав мою нерешительность и решив заполнить паузу.

Её вопрос прозвучал легко, почти небрежно, но в нём чувствовалась искренняя заинтересованность. Она слегка подалась вперёд, скрестив руки, и теперь её внимание полностью сосредоточилось на мне.

– У меня образование такое, – начал я, стараясь подобрать слова, которые не звучали бы слишком сухо. – Да и к тому же это перспективная и прибыльная должность. Повыситься ещё выше я не могу, так как я и так на относительно высокой должности, если сравнивать с другими офисными сотрудниками. Меня устраивает всё, поэтому я остаюсь на этой работе.

Мой ответ вышел ровным, почти заученным. Я и сам не заметил, как повторил те самые фразы, которые привык говорить в подобных разговорах.

И тут, словно из ниоткуда, в разговор ворвался Мика. Несмотря на его видимую отстранённость, он, оказывается, слушал нас – и слушал внимательно. Его голос прозвучал неожиданно чётко, без предисловий:

– А тебе самому нравится твоя работа?

Он повернулся ко мне, и его взгляд впился в мои глаза. Это был не просто вопрос – это был своего рода допрос. Именно так я посчитал в тот момент. В его глазах читалось нечто неуловимое, но мощное: «Я не дам тебе соврать. Скажи правду».

Я замер. Его взгляд словно парализовал меня, лишив способности отвести глаза или придумать уклончивый ответ. В этот момент мир вокруг будто сжался до точки, где существовали только мы двое и этот немой диалог.

– Нет, мне не нравится моя работа, – вырвалось у меня, и голос дрогнул от неожиданной вспышки злости. – Потому что я подтираю дерьмо за другими. Но это работа приносит мне хороший заработок и стабильность.

Слова вылетели резко, без прикрас, и я сам удивился своей откровенности. Злость, которую я так долго держал внутри, вдруг вырвалась наружу, словно прорвала плотину.

Но Мика не изменился в лице. Ни обиды, ни не ловкости – только тот же пронзительный, почти обжигающий взгляд. Он продолжал смотреть на меня, и в его глазах я видел не осуждение, а что‑то другое – возможно, понимание. Или ожидание.

Мика не отводил взгляда – его глаза, пронзительные, будто прожигали насквозь, требуя от меня не просто ответа, а правды.

– Чем бы ты хотел действительно заниматься? – спросил он, и в его голосе зазвучала новая нота – не просто любопытство, а почти болезненное желание докопаться до сути. Он подался вперёд, опершись локтями о корзинку, и каждая черточка его лица выражала напряжённое внимание.

Я замер, чувствуя, как слова застревают в горле. Его вопрос, простой на первый взгляд, обнажал пропасть, которую я годами старался не замечать.

– Я не знаю, – наконец выдохнул я, отводя взгляд к мерцающей глади моря. – У меня не было выбора. Поэтому я даже не думал, кем хотел быть. А ты? Ты тот, кем ты хотел быть?

Мика на мгновение замер, словно взвешивая мои слова. Затем его губы дрогнули в горькой усмешке.

– Да. У меня тоже не было выбора, – произнёс он тихо, но с такой внутренней силой, что я невольно напрягся. – Но я не лишил себя его. Я просто взял и сделал выбор. А преграды, которые стояли на пути… – он резко взмахнул рукой, словно сметая невидимые барьеры, – я их разрушил. И ты можешь то же самое. Так почему ты выбираешь страдать?

Его голос дрогнул, и последние слова вырвались почти криком. Я вздрогнул – настолько неожиданным был этот всплеск эмоций. Неужели его так задевает моя работа? Или дело не в работе, а в чём‑то большем?

В этот момент Бэтси мягко, но решительно вмешалась. Она подняла руку, словно очерчивая невидимую границу между нами, и её голос прозвучал легко, но твёрдо:

– Так, мы пришли сюда, чтобы поддаться атмосфере, провести время хорошо, а не ссориться или решать, кто и чем доволен и недоволен. Как вам идея сходить в бар?

Её улыбка была тёплой, но в глазах читалась настороженность – она явно чувствовала, как накалилась обстановка.

Мика мгновенно оживился. Его лицо словно озарилось изнутри, а напряжение, сковывавшее его плечи, растаяло.

– Хорошая идея, Бэтси, ты молодец, что предложила, – он рассмеялся, и этот звук, лёгкий и искренний, словно смыл остатки неловкости. – Хотя я и сам хотел.

Он откинулся назад, расслабившись, и на мгновение стал похож на того Мику, которого я знал – беззаботного, открытого, полного жизни.

Я молча наблюдал за ним, чувствуя странную смесь облегчения и досады. С одной стороны, я был рад, что напряжённый диалог прервался. Не хотелось ссориться, показывать себя с худшей стороны, отпугивать Мику. Но с другой… Мне хотелось продолжить разговор. Именно в эти минуты, когда его взгляд был прикован ко мне, когда его вопросы будили во мне давно забытые мысли, я чувствовал себя… живым.

Бэтси спасла положение, и я понимал, что это к лучшему. Но где‑то в глубине души шевельнулось сожаление. Ведь только что я на мгновение оказался в центре внимания Мики – не море, не его мысли, не Бэтси. Только я. И это ощущение было настолько острым, что теперь, когда оно исчезло, я ощутил пустоту.

Мы сидели на мягком пледе, расстеленном прямо у кромки воды, и тишина, нарушаемая лишь шумом прибоя, обволакивала нас, словно шёлковый покров.

Мика, погружённый в свои мысли, почти не участвовал в разговоре. Он сидел, слегка откинувшись назад, опираясь на локти, и смотрел вдаль – туда, где линия горизонта сливалась с темнотой наступающей ночи. Его лицо, освещённое последними лучами заката, казалось высеченным из камня: неподвижное, задумчивое, почти отрешённое. Но время от времени он едва заметно кивал, словно подтверждая, что слышит нас, что он здесь – просто его сознание блуждает где‑то далеко.

Бэтси, напротив, говорила без умолку. Её голос, звонкий и мелодичный, наполнял пространство историями о работе – о съёмках, о режиссёрах, о том, как она сама выстраивает свой график и выбирает проекты. Она рассказывала с энтузиазмом, её глаза горели, а руки оживлённо двигались, подчёркивая каждое слово.

– Это мой осознанный выбор, – она улыбнулась, слегка приподняв подбородок. – Я получаю невероятное удовольствие от того, что делаю. Каждый день – это новое испытание, новая возможность проявить себя.

Я слушал, но слова словно проплывали мимо. Не то чтобы мне было неинтересно – просто её рассказ не цеплял. В нём не было той искры, того живого нерва, который заставил бы меня включиться в диалог. Я смотрел на неё, но взгляд скользил по её лицу, по изящному силуэту, по длинным волосам, ниспадающим на плечи, и мысли уносились куда‑то вдаль.

Бэтси действительно была красива. Миниатюрная, с утончённым вкусом в одежде, она напоминала фарфоровую статуэтку – хрупкую, но в то же время излучающую уверенность. Её лицо с правильными чертами, большими глазами и нежной линией губ казалось почти кукольным. Стройное, изящное тело лишь подчёркивало её природную привлекательность. В отличие от моей бывшей девушки, чья внешность была скорее заурядной, Бэтси выглядела так, словно сошла с обложки глянцевого журнала. И это неудивительно – она и была моделью, актрисой, человеком, привыкшим к восхищённым взглядам.

Мой взгляд, словно сам по себе, скользнул ниже – к линии её декольте. Бюст Бэтси был внушительным, и это невольно притягивало внимание. Я тут же осознал свою оплошность, но было поздно: она заметила.

Её щёки мгновенно вспыхнули румянцем. Она нервно поправила прядь волос, заправив её за ухо, и слегка поджала ноги, словно пытаясь стать меньше. Этот жест – смущённый, почти детский – вдруг сделал её ещё более живой, настоящей.

Я мысленно усмехнулся. Ей явно нравилось, когда мужчины разглядывали её, фантазировали, пытались представить, что скрывается под слоем ткани. Это было очевидно по тому, как она чуть задерживала взгляд, как слегка наклоняла голову, позволяя свету играть на изгибах её фигуры.

Но меня это не тронуло. Не в том смысле, что она была непривлекательна – просто я никогда не зацикливался на физических аспектах. В прошлых отношениях я не обращал особого внимания на формы партнёрши. Меня увлекал сам процесс, та игра чувств и эмоций, которая разворачивалась между двумя людьми. Тело было лишь инструментом, а не объектом поклонения.

И тут меня накрыла волна размышлений. Если бы я действительно любил, стал бы я замечать красоту её груди? Обратил бы внимание на стройность её ног? Захотел бы не просто удовлетворить, а одарить ласками, исследовать каждый сантиметр её кожи, подарить ей наслаждение, выходящее за рамки физического?

Я не знал ответа. Потому что никогда не любил по‑настоящему. В моих отношениях всегда доминировал инстинкт – простой, животный, не требующий глубины. Я следовал порывам, не задумываясь о чувствах партнёра, не пытаясь проникнуть в её мир. Секс был актом, а не диалогом.

Я повернулся к Мике. Что происходило в его голове во время близости с женщиной? Возрастало ли у него желание при виде стройной фигуры или выразительных черт? Как часто он вступал в отношения? Были ли его партнёрши разными или он придерживался определённого типажа? И, самое главное, спал ли он с Бэтси?

Эти вопросы вертелись в моей голове, но я не решался задать их вслух.

Мика оставался для меня загадкой – человеком, чьи мысли и чувства были скрыты за маской спокойствия. Его молчание, его отстранённость только усиливали моё любопытство. Я хотел понять его, но боялся, что ответ может оказаться слишком болезненным.

Сумеречный свет, пропитанный морским бризом, окутывал нас мягким покрывалом. Волны неспешно накатывали на берег, будто отсчитывая мгновения этого странного, наполненного невысказанными чувствами вечера. Я сидел, вслушиваясь в тишину, нарушаемую лишь шумом прибоя и редким смехом Бэтси, и вдруг осознал: больше не могу держать вопрос внутри. Он рвался наружу, обжигая горло, требуя выхода.

– А вы спали друг с другом? – вырвалось у меня, и голос прозвучал резче, чем я ожидал.

Тишина обрушилась мгновенно. Оба повернулись ко мне – их взгляды, словно два ледяных клинка, пронзили насквозь. В глазах Бэтси мелькнуло что‑то похожее на испуг, а Мика… его лицо на мгновение окаменело, затем он медленно перевёл взгляд на неё, едва заметно кивнул – будто давал молчаливое разрешение говорить. После этого снова отвернулся к морю, словно происходящее больше его не касалось.

Бэтси нервно кашлянула, опустив глаза. Её пальцы непроизвольно сжали край пледа, на котором мы сидели.

– Это… не то чтобы личный вопрос, – начала она, голос дрогнул, но она тут же взяла себя в руки. – Но раз Мика не против, то я скажу. Да, мы спали. Это было давно… и нам просто было одиноко, поэтому…

– Бэтси, – резко перебил её Мика, не оборачиваясь. Его голос звучал ровно, почти бесстрастно. – Мы спали, потому что были под воздействием алкоголя. Одиночество здесь ни при чём.

– Но… – она запнулась, подняла на него глаза, полные смутной обиды. – Ты же сам говорил, что тебе одиноко, поэтому я и решила тебя…

– Нет, – он наконец повернулся к ней, и в его взгляде не было ни теплоты, ни раздражения – только холодная ясность. – Тому виной алкоголь, а не одиночество.

Я замер, чувствуя, как воздух между нами сгущается, становится почти осязаемым.

– Ты жалеешь об этом? – спросил я, и мой голос прозвучал тише, чем хотелось.

Мика помолчал, словно взвешивая слова. Затем усмехнулся – коротко, без радости.

– Если бы я жалел, всё остановилось бы после первого раза. Но мы с тобой спали больше, чем просто раз.

Бэтси на мгновение замерла, а затем вдруг улыбнулась – тепло, почти нежно. Она потянулась к Мике, обвила руками его шею, прижалась к нему всем телом. Её движение было таким естественным, таким… своим, что у меня внутри что‑то оборвалось.

Я почувствовал, как в груди разрастается странное, колючее чувство. Ревность? Но к кому? К Мике, чьи слова звучали так отстранённо, или к Бэтси, которая сейчас выглядела такой счастливой в его объятиях? Что за чертовщина со мной происходит?

Резко отвернувшись, я поднялся. Ноги дрожали, но я старался держать спину прямо.

– Раз мы идём в бар, то я пойду переодеваться, – произнёс я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Да и замёрз немного. И в туалет хочу.

Не дожидаясь ответа, я шагнул прочь. Сначала шёл, но уже через несколько шагов понял, что бегу – быстро, почти не разбирая дороги. Ветер бил в лицо, но не мог остудить жар, разливающийся по венам.

Остановился я только у двери дома. Наклонился, уперевшись руками в колени, пытаясь отдышаться. Грудь сжимало, будто кто‑то невидимый сдавливал её железной хваткой. Не выдержав, я резко выпрямился и ударил кулаком по двери. Звук получился глухим, но боль в руке хоть немного отвлекла от той, что терзала изнутри.

Не раздумывая больше, я ворвался в дом и прямиком направился в ванную. Включил холодную воду, подставил ладони под струю, затем плеснул себе в лицо. Капли стекали по щекам, капали на рубашку, но я продолжал лить воду, будто надеялся смыть с себя это странное, незнакомое чувство.