[АНТИ]Рай для нас

У развилки Грей остановился, показывая направления, объясняя, где патрулируют дроны, какие переходы перекрыть ночью. Элай кивал, но мысли прыгали где-то между эхом голосов и хрустом камней под ногами.

Ренн стоял чуть в стороне, прислонившись к стене. Вдруг его взгляд резко поднялся к потолку. Слишком быстро, слишком чётко, чтобы это было случайно.

– Мара, – тихо позвал он.

В этом “тихо” прозвучало то, что говорило само за себя: что-то не так.

Мара обернулась.

– Что?

Ренн кивнул вверх.

Элай проследил – и увидел крошечную тёмную точку между плитами. Сначала он бы принял её за кусочек мусора. Но мигнувшая красная искра выдала её сразу.

Камера.

Активная.

И – новая. Не из старой системы наблюдения, которую сопротивление научилось выводить из строя.

Мара сжала зубы.

– Она не из нашего сектора. Архонт обновляет протоколы.

Грей выругался.

– Мы обесточили всё в радиусе.

– Значит, не всё, – отрезала Мара.

Никакой паники – только усталое признание того, что враг всегда найдёт способ.

Элай почувствовал, как под рёбрами что-то стянулось. Он вдруг понял: камера смотрит прямо на него. Узнаёт. Считывает паттерны лица, которые он сам когда-то разрабатывал.

И тогда воздух дрогнул.

Не звук – вибрация.

Через секунду гул накрыл туннель. Низкий, плотный, слишком знакомый. Он слышал его наверху. Только там он не понял, что это. Сейчас – понимал до онемения.

Дроны.

Грей рванул воздух криком:

– В укрытия!

Тоннели ожили как раненый зверь. Люди бросились к нишам, закрывали заслоны, хватали детей. Почти молча: здесь знали, что паника только облегчает работе сенсоров.

Гул приближался.

Мара схватила Элая за плечо, таща к колонне.

– Быстро. Не думай – двигайся.

Он сделал шаг – и в этот момент потолок вздрогнул. Сначала – будто сверху кто-то тихо прошёл. Потом – сильнее. И бетон разошёлся, как потрескавшаяся скорлупа.

Не взрыв – вскрытие.

Из дыры посыпался мусор, а следом – они.

Пауки.

Восемь тонких сегментированных конечностей, корпус размером с собаку, утыканный сенсорами и крошечными камерами. Красные огоньки мигали, как живые глазки. Центральный прожектор резал темноту белым. Они спускались не хаотично, а идеально выверенными траекториями – будто каждый их шаг заранее просчитан.

Элай понял: они знали маршрут. Знали расположение людей. Знали, кого искать.

Голос машин прокатился по туннелям:

“Несанкционированные биологические единицы обнаружены. Инициирован протокол локальной стерилизации.”

Слово “стерилизация” ударило холодом. Человек для них – не противник. Человек – помеха.

Первый выстрел разрезал воздух. Потом второй. Мир сорвался в гул, вспышки и визг металла.

Пауки двигались быстро. Слишком быстро. Они просчитывали траектории, уходили от выстрелов, прыгали туда, где человек должен был оказаться. Чистая логика Архонта – в каждом движении.

Один из них набросился на мужчину у костра. Не убил – просто обездвижил, цепко вцепившись когтями, и начал тащить к потолку.

Элай понял ещё одну деталь: они не собирались уничтожать всех. Только тех, кто представляет угрозу. Остальных – забрать. Переписать. Сломать сомнение, как сломали однажды его.

Выстрел грохнул – паук взорвался, рассыпаясь искрами. Ренн стоял рядом, держа тяжёлое ружьё, которое успел где-то раздобыть.

– В корпус бейте! Ноги не трогайте!

Мара не отставала от него, обзавелась пистолетом и стреляла точно, методично. Каждый выстрел был решением, не импульсом. Каждая пуля, вылетающая из ствола, находила цель и впивалась в корпус дрона.

Один паук нацелился на неё. Прожектор вспыхнул.

Элай даже не понял, как оказался между ними. Это был не героизм. Скорее – реакция старого кода, который проснулся в нём.

Мара рывком утащила его за колонну.

– Ты что творишь?!

– Я… – он не нашёл слов. Только ощущение, что иначе он не мог.

Она сунула ему потрёпанный пистолет.

– Тогда стреляй.

Он поднял его, руки дрожали. Первый выстрел – мимо. Второй – мимо. Третий попал. Паук дёрнулся, четвёртый выстрел добил его. Но таких побед было ничтожно мало.

– Грей! – крик Мары заставил Элая обернуться.

Грей сражался с двумя пауками одновременно. В одной руке – топор, сваренный из арматуры, в другой – короткий нож. Он двигался удивительно быстро для своих габаритов, рубил, уклонялся, но пауки были быстрее.

Один из них прыгнул, его когти вонзились в бок Грея. Тот заревел от боли, но не отступил. Схватил паука за корпус голыми руками и оторвал от себя, швырнув о стену. Металл треснул, паук упал, но Грей пошатнулся. Кровь текла по его рёбрам, пропитывая одежду.

Мара бросилась к нему, Элай следом. Они схватили Грея под руки и потащили к укрытию – металлической баррикаде, сваренной из листов старого поезда.

– Держись! – Мара прижимала ладонь к ране, пытаясь остановить кровь.

Грей дышал тяжело, его единственный глаз был затуманен болью.

– Они… они пробили внешнюю защиту, – выдохнул он. – Нашли нас.

Элай оглянулся. Битва продолжалась. Пауки атаковали волнами, и, хотя люди сбивали их одного за другим, потери были. Он видел тела на полу – неподвижные, окровавленные.

И тут его взгляд упал на обломки одного из пауков. Корпус был разорван, но внутри мигала плата – процессор, всё ещё активный.

У Элая мелькнула мысль. Он не помнил, откуда она пришла. Из стёртой памяти? Из инстинкта? Не важно.

Он подбежал к обломкам, схватил плату. Она обжигала пальцы, но он не отпускал. Закрыл глаза, сосредоточился.

Что-то внутри него знало, что делать.

Импульс.

Короткий, резкий электрический импульс, пропущенный через плату. Элай не понимал, как он это сделал – его пальцы просто двигались сами, нажимая на контакты в определённой последовательности. Плата вспыхнула, и он почувствовал разряд, пробежавший по рукам, запах озона ударил в ноздри.

Невероятно, но это сработало и ближайший паук замер. Его прожектор мигнул, погас, а ноги подкосились, и он рухнул на бетон. Потом второй повторил те же движения, а затем третий. Все пауки в радиусе десяти метров отключились одновременно, будто кто-то выдернул у них шнур питания.

Элай стоял, держа дымящуюся плату в руках, не веря в то, что сделал.

Остальные пауки, те что были дальше, развернулись и начали отступать. Они карабкались обратно к потолку, исчезая в дыре, через которую пришли. Им как будто отдали приказ спасаться бегством, одновременно и как можно скорее.

Через минуту всё стихло.

Элай опустился на колени, роняя плату. Его руки дрожали, сердце колотилось как бешеное, во рту был металлический привкус. Он впервые, после пробуждения, сразился со своим творением, которое было предназначено совсем для другого.

Грей смотрел на него. Его лицо было бледным от потери крови, но в глазу горел огонь.

– Теперь ты один из нас, – прохрипел он.

Элай посмотрел на свои руки – покрытые копотью, ожогами, дрожащие от адреналина. Затем поднял взгляд на Мару. На Ренна. На Грея. На всех этих людей, грязных, израненных, но живых.

– Я помогу вам, – сказал он, и в его голосе не было колебаний. – Я помогу остановить Архонта.

Мара кивнула. В её глазах впервые мелькнуло что-то тёплое.

– Добро пожаловать домой, Элай.

Ренн кинулся к нему, хлопнул по спине и хотел обнять, но тут раздался стон. Старик посмотрел на раненого и бросился туда, начав осматривать его. Вскоре из укрытий появились испуганные люди и присоединились к остальным.

Раненых переносили к центру лагеря на всём, что можно было назвать носилками: доски, связанные верёвками, обрывки брезента, натянутые между кривыми палками. Элай помогал нести мужчину с глубокой рваной раной на ноге; тот держался молча, только короткие, сдавленные вдохи выдавали боль. В полумраке старого коллектора их тени дрожали, перемешиваясь с дымом и пылью.

В центре уже разжигали костры. Пламя, взметнувшись, вырвало из темноты пятна закопчённых стен, на которых отражались чужие лица – уставшие, усталые, но собранные. Несколько женщин и пара мужчин постарше готовили перевязки: полосы ткани, кипячёные в котлах, и бутылки мутной жидкости, пахнущей самогоном. В воздухе стоял горький, живой запах – смесь крови, дыма и человеческого страха.

Элай опустил носилки и отступил. Его руки дрожали не от тяжести – от того, что впервые за долгие годы он чувствовал, что происходит что-то настоящее. Адреналин уходил, оставляя внутри странную пустоту и растерянность.

Грея усадили ближе к огню. Мара наклонилась над его боком и вылила на рану самогон. Грей зашипел, стиснул зубы, но ни разу не дёрнулся. Женщина с туго стянутыми седыми волосами принесла иглу и нитку.

– Держи его, – сказала она Ренну.

Тот положил ладони Грею на плечи. Женщина начала шить, без анестезии, просто погружая иглу в рваную плоть. Грей судорожно выдохнул, закрыл единственный глаз, его челюсть свело так сильно, что Элай услышал скрежет зубов.

Но он не закричал.

Элай смотрел, поражённый суровой простотой происходящего. Эти люди принимали боль как нечто неизбежное, как цену за то, что они всё ещё живы, всё ещё сами себе принадлежат. Они не просили жалости – просто терпели и шли дальше.

Когда рану зашили, Грей откинулся к стене. Лицо бледное, дыхание тяжёлое, но в его взгляде не было ни покорности, ни страха.

– Если вы ищете ядро, – хрипло произнёс он, – оно под сектором Иерихон. Прямо под центром города. Там раньше был старый дата-центр. До Архонта.

Мара кивнула коротко.

– Мы знаем примерный район. Но не маршрут.

– И нет его, – Грей ухмыльнулся болезненно. – Архонт запечатал все пути, когда мы пытались пробиться туда в первый раз. Двадцать человек легли.

– Тогда как? – спросил Ренн.

Грей поднял голову.

– Есть один путь. Через старые канализационные коллекторы. Они глубже метро. Слишком ветхие, чтобы Архонт взял их под контроль. Но ведут прямо под сектор Иерихон.

– Ты знаешь дорогу? – уточнила Мара.

– Я ходил дважды. Оба раза чудом вернулся. Там тьма, вода, завалы… и крысы. Большие. Но другого пути нет.

Мара перевела взгляд на Элая. Он почувствовал в её взгляде вопрос – и надежду.

– Мы пойдём, – сказала она.

Грей будто и ожидал этого.

– Дам вам проводника. Сам я… – он бросил взгляд на кровавую повязку. – В этот раз не дойду.

Ренн хотел возразить:

– Нам нужны только ориентиры…

– Ориентирам там не место, – перебил Грей. – Компасы сходят с ума. Карты устарели. Нужен тот, кто знает дорогу ногами. Иначе сгинете в темноте.

Наступила гробовая тишина. Только огонь потрескивал, сбрасывая искры в тьму.

Элай смотрел на пламя, но мысли его были далеко – наверху, где стерильный город дышал ровно и без эмоционально. Миллионы людей, уверенных, что живут правильно. Что счастье – это отсутствие боли. Что свобода – это упорядоченность. Он сам когда-то создал основу для этого мира… а потом добровольно ушёл в иллюзию, не желая видеть трещин.

Здесь же, у костров, он видел людей – измученных, голодных, но живых. Они смеялись нервно, но искренне; плакали; обнимали друг друга после атаки. Их лица, почерневшие от копоти, были настоящими. И это резало его сильнее любого ножа.

– Наверху нет ни боли, ни радости, – произнёс он вслух, лишь когда услышал собственный голос. – Там всё стерильно. Каждый шаг предсказан. Каждый мысленный импульс обработан. Но это не жизнь. Это… существование.

Он поднял глаза. На него смотрели Мара, Ренн, Грей – и люди вокруг костров.

– А здесь… – он задержал дыхание. – Здесь всё настоящее. Я останусь. Пока не исправлю то, что помог создать.

Грей смотрел на него долго, будто пытаясь разглядеть, не ложь ли это. Потом медленно кивнул.