– Левая рука. Вы поздоровались со мной левой рукой, ведь в правой у вас был шарик.
Старик был ошеломлен моей проницательностью.
– Ты права… Я. Удивлен. Для маленькой девочки. Ты слишком внимательна и умна.
– Вся в папу, – игриво улыбнулась я и, как обезьянка, покачалась из стороны в сторону, – А почему этот шарик так дорог вам?
Мой тон вновь стал серьезным, а голос мягким и тихим.
– Красный – её любимый цвет, – промолвил с печалью старик.
Он взял шарик двумя руками и, наклонив его, показал мне его вершину. Оказывается, не весь шар был окрашен в красный – в середине была большая черная точка, от которой вытекали несколько еле заметных, тонких, белых линий.
– Она любила мак. Красивый и простой цветок, который был сочетанием черного и красного. Если присмотришься, ты увидишь тут мак.
Действительно! Если смотреть на шарик сверху, то он будет выглядеть как мак, который раскрыл свои лепестки.
– Я вижу! Я вижу! – радостно вскрикнула я, – какой красивый цветок…
– Но обманчивый, – дополнил меня старик.
– Обманчивый?
– Да.
– Почему же?
– Мама рассказывала мне, что этот цветок обозначает смерть, утрату, траур.
Я испугалась – по моей спине пробежали мурашки.
– И при этом она любима этот цветок?
– Да. Она не боялась смерти и считала, что даже в грусти и печали есть нечто прекрасное – нечто красивое. Мне она говорила: «Ищи прекрасное там, где не дано увидеть. И грусти с улыбкой на устах».
– Грустить с улыбкой на устах… Разве так можно?!
Старик мягко улыбнулся мне, но при этом я прочитала в его глазах тоску и обиду, грусть и некую боль.
– Забудьте… – прошептала я, почему-то стыдясь ранее сказанных слов.
– Мама говорила, что сочетать в себе противоположные чувства – и есть быть человеком.
«Как это?», – спросила я глазами.
– Нет на Земле ни одного человека, который бы не сочетал в себе черные и белые стороны. Ужасный негодяй, который грабит и убивает, иной раз может спасти прохожего. Почему? А потому что это ему ничего не стоит. И милый, и добрый человек однажды может предать. Почему? Да просто из-за глупости. Так как я хотел совершать только добрые поступки, мне пришлось отказаться от своей «человеческой сущности». В этом мире мне не было места. В этом времени мне не было места. На этой планете… Мне не было места. Я был слишком добр для неё. Все вокруг называли меня лунатиком, потому что я, якобы, свалился с Луны. Когда я пытался заговорить с людьми, они меня не слышали – не понимали. Иной раз я мог сказать «привет» и в ответ мне прилетело бы молчанье. А если меня слышали, то не понимали. Я мог говорить им о прикрасах дерева, что стоит под окном моего дома, на что они слышали, будто я говорю им о преимуществах вырубки деревьев. Из-за такого тотального непонимания я считал, что я не человек вовсе. Все люди понимают людей, а меня… никто не понимает. Значит я не человек. И тогда мама сказала мне, что если я буду улыбаться в моменты, когда мне грустно, то я буду сочетать в себе два противоречивых чувства и тем самым стану человеком. Вот с тех пор я и улыбаюсь. Всегда.
– Ваша мама понимала вас?
– Единственная. Она единственная, кто понимал.
– А где она сейчас…?
– Умерла.
Он сказал это столько остро и резко, что мне на секунду показалось, будто у меня порезалось ухо.
– И уже давно, – дополнил он себя.
– Мне очень жаль…
– Ничего страшного. Как я и говорил: она не боялась смерти.
Мы оба замолчали на несколько минут. Нас обдувал лунный ветер. Вновь стало холодно. Я задрожала, и тогда старик без лишних слов накинул на меня теплый полосатый плед. Он был, как и его рубашка – красный с черными полосками. Я вновь посмотрела в его глаза. И увидела в них водный космос: его глаза совсем немного слезились, образуя водную пленку, и в ней отражались звезды. Выглядело это так, будто бы под водой светили звезды. Его мама была права: грусть может быть красива.
Вы ознакомились с фрагментом книги.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера: