Тапочки Абсурда

«Симфония в стиле "Форте-Брюхо"»

Степан готовился к этому свиданию, как к защите докторской диссертации. Зоя. Та самая Зоя из книжного магазина, чьи глаза были цвета грозового моря, а улыбка могла разогнать тучи над Питером. Он вызубрил десять интересных фактов о редких изданиях Пушкина, отполировал ботинки до зеркального блеска и зарезервировал столик в «Гнезде Аиста» – месте, где витала аура интеллекта и подавали суп из артишоков с трюфельным маслом. "Тут точно не будет крылышек 'Адское Пламя'!" – подумал Степан мудро, вспоминая печальный опыт своего тезки из интернет-баек.

Первые сорок минут – чистая магия. Зоя в платье, напоминавшем переплет старинного фолианта, казалась воплощением его грез о женщине-загадке. Степан блеснул знанием о прижизненных изданиях Гоголя, не уронил ни крошки с хлебной палочки. Зоя внимательно слушала, кивала, и Степан уже мысленно выбирал место для их будущей библиотеки. Угловой шкаф – идеально для собрания сочинений Достоевского!

Они сделали заказ. Зоя – нежный суп-пюре из спаржи. Степан, желая поддержать интеллектуально-гастрономную тему, выбрал «Рагу из бобовых по-монастырски с трюфелями и воздушным луковым кремом». Название звучало как поэма и стало роковой ошибкой номер один. Бобовые. Много бобовых. Очень. Монахи, видимо, знали толк в последствиях. Степан, наслаждаясь изысканным вкусом, чувствовал, как в его кишечнике начинается тихая созидательная работа.

На десерт – легкий лимонный сорбет для Зои. И для Степана – «Деструктурированный медовик с карамелизированным инжиром и взбитой фасолью». Это была роковая ошибка номер два. «Деструктурированный» оказался синонимом «невероятно воздушный и полный газов». Фасоль! Еще фасоль! Комбинация «Монастырское Рагу» + «Деструктурированный Медовик» запустила в его нутрах процесс, достойный Нобелевской премии по химии: синтез метана в промышленных масштабах.

И вот, кульминация вечера: в «Гнезде Аиста» воцарилась тишина, прерываемая лишь шелестом страниц (ресторан совмещал с библиотекой). Зоя перелистывала меню вин, ее профиль был так прекрасен при свечах. А в животе Степана началось «Великое Брожение». Не урчание. Это был гул подземных толчков, предвещающих извержение. Он скрестил ноги.

"Извини, древние монастырские рецепты дают о себе знать", – попытался отшутиться Степан, чувствуя, как его лоб покрывается испариной. Зоя улыбнулась понимающе: "О, бобовые! Коварные создания!"

Но коварство было лишь в зачатке. Газы, рожденные союзом бобов, фасоли и монастырского рвения, начали требовать свободы с настойчивостью декабристов. Кишечник Степана стал бунтующей фабрикой, а сфинктер – слабеющей плотиной перед цунами. Он думал о таблице Менделеева, о корректуре словаря Даля, о цене трюфелей – тщетно! Давление нарастало.

"Степан, ты уверен, что все в порядке? Ты побагровел?" – спросила Зоя, отложив винную карту.

"Абсолютно! Восхищаюсь тишиной! И структурой этого воздуха!" – Степан выдавил улыбку, сжимая ягодицы с силой, способной согнуть чугунную сковороду. Внутри клокотал вулкан, готовый к выбросу.

И случилось НЕИЗБЕЖНОЕ. Наступила та самая звенящая тишина, когда смолк даже шелест страниц. И в эту священную тишину интеллектуальной гавани ворвался МОГУЧИЙ, МНОГООКТАВНЫЙ, ТРЕХАКТНЫЙ РЫК. Он начался басовитым рокотом («БРРРРУУУМММ»), перешел в свистящее форте («ФФФФИИИИИИИИИИИУУУУУ!»), а закончился серией отрывистых, как пулеметная очередь, стаккато («ПУМ! ПУМ-ПУМ-ПУМ!»). Звук был настолько выразительным, объемным и «мелодичным» в своем абсурде, что несколько читателей инстинктивно подняли головы от книг, подозревая саксофон или сломавшийся контрабас. Сомелье замер с открытой бутылкой. Библиотекарь уронил каталог.

Степану показалось, что земля разверзлась. Весь его мир рухнул: репутация интеллектуала, мечты о библиотеке с угловым шкафом – все похоронил этот звуковой ландшафт его пищеварения. Он боялся взглянуть на Зою. Ждал презрения, смешка, ледяного «До свидания».

Но услышал фырканье. Потом сдавленный смех. Потом настоящий, звонкий, раскатистый хохот. Зоя смеялась так, что тряслись ее плечи и слезы катились по щекам, смывая тушь.

"Степа-а-ан! – еле выговорила она, задыхаясь от смеха, – Это… это был… шедевр! Барочная фуга для кишечника! Ты слышал эту модуляцию? От баса – к дисканту! И стаккато в финале! Браво, маэстро!"

Степан онемел. Его лицо было пурпурным.

"Я… я… прости… это рагу… и этот деструктурированный… – лепетал он, чувствуя себя монументом Позору.

Зоя успокоилась, вытерла слезы, но в ее глазах светилось не осуждение, а восторг первооткрывателя. "Степан, дорогой, – она наклонилась, понизив голос до шепота, – Вся моя жизнь – это тихие читальные залы, шепот библиофилов и люди, которые боятся чихнуть громче, чем «пшик». А ты ворвался сюда с целым симфоническим оркестром своего нутра! Это глоток шампанского на английском чаепитии!"

Она взяла его руку. Ее пальцы были теплыми. "И знаешь что? После моего любимого горохового супа у меня внутри иногда проходят целые фестивали духовой музыки. Просто я мастер скрытого дирижирования. Ты же… ты вышел на сольное выступление! С оглушительным успехом!"

Степан остолбенел. Его Апокалипсис превращался в триумф искренности?

"Но здесь же…" – он кивнул на шокированные лица библиофилов.

"А здесь стало слишком душно от высокомерия и… ну, ты понял, – Зоя решительно встала. – Пошли!"

Она схватила его за руку, бросила на стол щедрую сумму, включая компенсацию за "акустический сюрприз", и вытащила Степана на ночную улицу. Прохладный ветер обнял их. Степан, все еще дрожащий от пережитого, вдруг почувствовал невесомость. Его кишечник, выпустив партию на бис и успокоился.

"Куда?" – спросил он, едва веря происходящему.

"Туда, где можно смеяться громко и не бояться звуковых эффектов!" – Зоя весело подмигнула и повела его не к метро, а к ярко освещенной палатке с надписью «ЦАРЬ-ШАВЕРМА». Запах жареного мяса, чеснока и острого соуса показался Степану бальзамом для души.

Они ели шаурму, сидя на бордюре фонтана, смеялись до колик над "симфонией в Гнезде Аиста", и Степан, к своему изумлению, рассказывал Зое про свою детскую фобию – боязнь громкого тиканья часов. А она хохотала и призналась, что в юности репетировала важные разговоры с плюшевым медведем.

"Знаешь, Степан, – сказала Зоя, вытирая соус салфеткой, – Я всегда мечтала не о рыцаре в сияющих доспехах. Я мечтала о человеке, с которым можно сидеть на бордюре, есть шаурму и хохотать над тем, как его кишечник исполнил увертюру Чайковского в тишине библиотечного ресторана. Кажется, я его нашла".

Степан посмотрел на нее – на эту невероятную девушку в платье-фолианте, с капелькой чесночного соуса в уголке рта, которая только что превратила его величайший позор в повод для счастья. Его сердце, обычно тихое и упорядоченное, как каталог, забилось в ритме танго.

"Зоя, – начал он, чувствуя прилив смелости, – Я не знаю, что там насчет углового шкафа для Достоевского… Но могу я пригласить тебя в следующую субботу? Обещаю, это будет домашний ужин. Макароны с сыром. Минимум бобовых. Максимум тишины?" Пауза. "Или наушники с шумоподавлением. На выбор!"

Зоя рассмеялась, ее смех смешался с шумом фонтана. Она обняла его за плечо и поцеловала в щеку. Их первый поцелуй (пусть и в щеку!) пах шаурмой, чесноком и безоговорочным принятием. А где-то глубоко в Степане тихо ликовало: его внутренний оркестр, наконец, взял паузу, уступив место новой, нежной мелодии – биению двух сердец, нашедших друг друга среди вселенского абсурда и бобовой фуги.

«Глафира в эфире»

Студия радио "Эхо Мегаполиса" пахла кофе, старыми коврами и легкой паникой. За пультом сидел Артур, ведущий с голосом бархатного медведя и глазами, видевшими все сезоны "Игры престолов" за одну ночь. Сегодня его гостьей была Глафира Черешнева, автор бестселлеров в жанре "магический реализм с привкусом селедки и философией вокзального буфета". Ее последняя серия – "Хроники Ветреного Закутка" – взорвала чарты, а сама Глафира славилась интервью, где реальность имела обыкновение трещать по швам.

Артур (голосом, обволакивающим как плед): Доброе утро, город! У нас в гостях – сияние мысли, бунтарка слова, Глафира Черешнева! Глафира, ваш "Закуток"… это же не просто книги, это вселенные в банке с огурцами! Расскажите о новой книге цикла – "Баллада о Шуршащем Чайном Пакетике"!

Глафира (голосом, похожим на звон хрустальных бокалов, упавших в таз с оливье): Артурчик, родной! "Баллада" – это экзистенциальный кризис в трех актах с антрактом на поедание пряников! Представьте: главный герой, дядя Костя – бывший космонавт, ныне хранитель ключей от заброшенной прачечной "Фонтан" – находит в кармане старого халата инопланетный спороносный гриб в виде чайного пакетика! И этот гриб он ШУРШИТ! Шуршанием, которое открывает порталы в миры, где законы физики пишутся на салфетках под водочку!

Артур (закашлявшись от воображаемых споров): Портал… через шуршание чайного пакетика? Гениально! Но где же осьминоги? В пресс-релизе упоминались осьминоги?

В этот момент из-под стола Глафиры, где она поставила свою огромную сумку-балахон из искусственной кожи василиска, раздалось отчетливое "Бульк!". Артур замер.

Глафира (махая рукой): О, это Карл! Карл Маркович! Не обращайте внимания, он волнуется перед выходом в эфир. Так вот, об осьминогах! В новой книге дядя Костя через шуршащий портал попадает не куда-нибудь, а на планету "Осьминожье Безветрие"! Представьте: бескрайние океаны жидкого мармелада, небо из растянутой жвачки, а вместо солнца – гигантская светящаяся кальмар-люстра! И местные жители – осьминоги в крошечных костюмчиках и шляпах-котелках! Они невероятно вежливы, помешаны на сонетах Шекспира и абсолютно безнадежны в игре на тамбурине!

Артур (глядя на странное шевеление сумки): Мармеладные океаны… костюмчики… тамбурин… Глафира, это же чистейшей воды абсурд!

Глафира (сияя): Абсурд? Артурчик, это высшая форма реальности! Эти осьминоги, Карло, Фредди и миссис Плюмбос, они открывают дяде Косте великую истину: "Смысл жизни – не в поиске ветра, а в умении шить ему шарфы из тумана!" Они же вяжут эти шарфики из конденсата мармеладных испарений! Это ключевая метафора!

Из сумки донеслось громкое "Блюп-Блюп!" и показался маленький резиновый осьминог ярко-фиолетового цвета, прилепленный к крышке стеклянной банки. В банке плавало что-то зеленое и пузырилось.

Артур (бледнея): Глафира… это… Карл Маркович? И что в банке?

Глафира (ласково постукивая по банке): Это Карл! Мой муза-осьминог! А в банке – домашний рассол для вдохновения по старому рецепту прабабки Полины! С огурцами, хреном, медузой (силиконовой) и щепоткой звездной пыли. Карл обожает в нем медитировать перед креативными сессиями. Он сегодня отвечает за генерацию идей для следующей книги – "Романс с Автоклавом, или Секреты Консервированных Эмоций". Карл, покажи Артуру свою новую шляпку!

Карл Маркович неуклюже вылез из рассола, водрузил на голову крошечную шляпку-таблетку из фольги и жалобно замычал.

Звукорежиссер (в наушники Артуру, с паникой): Артур! У нас в эфире бульканье и мычание! Слушатели пишут: "У вас корова в студии?" и "Где купить такого осьминога?!"

Артур (вытирая лоб): Глафира, слушатели в восторге и немного озадачены. Возвращаясь к "Балладе"… как дядя Костя справляется с… эээ… межгалактическим этикетом? Осьминоги-то вежливые!

Глафира: О, это целая эпопея! Он пытается объяснить им концепцию "водочки под селедочку" с помощью пантомимы! Представьте: дядя Костя изображает селедку, рыбу, стопку и последствия – все это под пристальными, умными глазами восьмируких джентльменов! А они в ответ читают ему сонет 18 на языке пузырей! Это был диалог глухих, но невероятно поэтичный! В итоге они нашли общий язык через вязание! Дядя Костя научился вязать крючком из мармеладных нитей ностальгию по Земле!

Вдруг Карл Маркович в банке засиял ярко-синим светом и издал пронзительный "Вжииииууум!" На пульте Артура замигали все лампочки, микрофон Глафиры завизжал, а в эфир прорвался странный голос, похожий на скрежет стиральной доски:

Голос (из ниоткуда): Глафира Черешнева! Осьминоги О-42-Плюмбос с планеты Безветрие передают привет! Ваша метафора про шарфы из тумана ГЕНИАЛЬНА! Мы запускаем ее в межгалактический тренд! Ожидайте партию вязаных шарфов из туманности Андромеды и… эээ… тамбуринов для улучшения координации! Блюп! Вжиииуум!

Наступила мертвая тишина. Артур уставился на свой микрофон, как на пришельца. Глафира сияла, как новогодняя елка.

Глафира: Видите, Артурчик?! Они меня услышали! Сквозь пространство, время и помехи вашего передатчика! Литература объединяет миры! Карл, ты гений! Это твоя генерация!

Карл скромно булькнул пузырем в рассоле.

Артур (собрав остатки профессионализма): Дорогие слушатели… вы только что стали свидетелями… исторического момента межпланетной литературной критики? Глафира, ваш "Ветреный Закуток" явно имеет выход в открытый космос! Один вопрос: эти шарфы из тумана… они колючие?

Глафира (задумчиво): По первоначальным данным осьминогов да, колючие, но приятно покалывают душу, напоминая о скоротечности бытия и важности хорошо просоленного огурца. Как в жизни, Артурчик, как в жизни! А теперь, если позволите, мне надо срочно записать идею про Автоклав и консервированные слезы радости… Карл уже вдохновился! И кажется, обещанные тамбурины уже летят к нам! Слушайте "Хронику"! Вяжите шарфы из тумана! И помните: даже самый абсурдный осьминог может стать вашей музой! Бу-бульк и до свидания!

Под аккомпанемент последнего ликующего "Блюп!" Глафиры и сияющего Карла Марковича, Артур остался сидеть перед гудящим пультом, глядя в пустоту. В наушниках звучали аплодисменты, смех и крики: "Где купить книгу про осьминогов?!" и "Что за рассол?! Дайте рецепт!".

Эфир "Утреннего Кофе" в тот день вошел в легенды. А Глафира Черешнева доказала, что самый надежный способ рассказать о новых книгах – это открыть портал в мармеладную вселенную прямо в радиостудии, прихватив с собой осьминога в банке. Абсурд? Да. Шикарно? Безусловно. Весело? Как парад осьминогов в котелках под тамбурин Шекспира!

«Фекла и Вечер Непредсказуемого Блеска»

Представляю вашему вниманию Феклу Петровну Облакомысленскую. Два красных диплома: биоинженерия и история искусств, вице-президент по инновациям в "Квантовых запутанностях Ltd.". Она стояла перед зеркалом в своей безупречной квартире в стиле "минимализм плюс одна сумасшедшая античная ваза". Сегодня было назначено свидание с Леонидом Светозаровым. Тот самый Леонид, чья улыбка освещала обложки "GQ" и "Forbes Style", чьи светские выходы были эталоном безупречного шика, а страничка в соцсетях – пособием по жизни в лучах софитов. Идеальная пара? Логика вселенной кричала "ДА!". Ум, красота, статус – все совпадало, как шестеренки в швейцарских часах. Кроме, пожалуй, имени Фекла. Но она предпочитала "Фея".

Образ сегодня был выверен до последней молекулы. Платье – струящийся "пыльнорозовый" шелк, скроенный так, чтобы подчеркнуть и стройность, и интеллект. Туфли – каблуки-шпильки, способные пробить бетон и сердце Леонида одновременно. Макияж – эффект "естественного сияния", достигнутый после двух часов работы и применения нанотехнологий из косметички. Сумочка – крошечный арт-объект, в который едва помещался телефон, ключ и тюбик дорогой увлажняющей помады.

"Сегодня все изменится, – прошептала Фекла-Фея, поправляя идеальную прядь. – Никаких лабораторий, никаких отчетов. Только шампанское, умные разговоры о современном искусстве и его ослепительная улыбка в мою честь". Она вышла из дома, паря над землей на своих шпильках, как балерина в пуантах.

Путь к ресторану "Эфемерность" лежал через тихий сквер – островок зелени среди стекла и бетона. Вечерело. Шел мелкий, назойливый дождик, превращавший тротуар в зеркало с опасными сюрпризами. Фекла мчалась, сверяясь с часами, ведь опоздать – смерти подобно! Мысленно она репетировала остроумные реплики о постмодернизме… И тут Судьба подсунула ей под ногу Нечто.

Это нечто было скользким. Вероятно, брошенной кем-то банановой кожурой, достигшей стадии полупрозрачного геля. Незаметным и замаскированным под безобидную лужицу. По физике падения казалось, что Феклу не опрокинули, а запустили в лужу из катапульты с эффектом slow-motion.

"Ой-ой-ой-ой-ААААА!" – элегантный вопль прорезал вечернюю тишину. Шпильки взмыли вверх, как ракеты. Сумочка-арт-объект описала дугу и плюхнулась в куст самшита. А сама Фекла Петровна Облакомысленская, вице-президент и носительница двух красных дипломов, совершила идеальный, с размахом, полный шпагат прямо в самую глубокую, самую грязную, самую маслянистую лужу сквера.

Мир замер. Дождь стучал по луже вокруг нее. Фекла лежала, раскинувшись, в позе, достойной античной трагедии, но в костюме современной комедии. Розовый шелк мгновенно впитал грязную воду, превратившись в тяжелый, буро-серый комок. Волосы, уложенные с математической точностью, теперь напоминали гнездо промокшей вороны. Один каблук торчал из лужи, как маяк беды. Второй исчез в неизвестном направлении. Макияж "естественное сияние" превратился в абстрактную картину в стиле "грязевой экспрессионизм". От дорогой помады не осталось и следа.

"Неееет…" – простонала Фекла, ощущая холодную грязь под спиной и вселенский стыд внутри. – "Леонид… Свидание… Моя жизнь…" Слезы, смешиваясь с дождевой водой и подозрительными примесями из лужи, потекли по щекам.

И тут произошло Чудо. Абсурдное, но Чудо.

Из глубины лужи, прямо рядом с ее лицом, всплыл маленький, ярко-зеленый, резиновый утенок. Не обычный утенок. У него был нарисован крошечный смокинг и монокль! Он покачивался на волнах, созданных падением Феклы, и смотрел на нее одним нарисованным глазом, ведь монокль явно был декоративным.

"Кря-а-а!" – мысленно услышала Фекла (или это был реальный звук? Стресс творит чудеса). – "Чего ревешь, красавица? Лужа – не конец света! Это начало приключения! Посмотри на себя!"

Фекла посмотрела на свое отражение в воде. Растрепанная, перепачканная, с одним каблуком и вдруг рассмеялась. Громко, истерично, срывающимся смехом, от которого по луже пошли круги. Она смеялась над абсурдностью ситуации, над своим разрушенным идеалом, над этим дурацким утенком в смокинге.

"Ты прав, мистер Утенок!" – выдохнула она, вытирая лицо (от чего стало только грязнее). – "Приключение! Такого свидания у светского льва точно еще не было!"

С новым, пусть и безумным, мужеством Фекла выбралась из лужи. Подобрала уцелевший каблук (второй так и не нашелся). Достала сумочку из самшита, порадовалась, что арт-объект был водонепроницаем. Резинового утенка в смокинге она торжественно поместила в сумочку рядом с телефоном. "Ты мемуар", – сказала она ему. И босиком, в одном каблуке, с платьем цвета городских стоков и лицом, разукрашенным грязью и слезными дорожками, она пошла к "Эфемерности".

В ресторане "Эфемерность" царила атмосфера замершего шика. Шепот шелка, тихий звон бокалов, запах трюфелей. Леонид Светозаров, безупречный в темном костюме, ждал за столиком у окна, сверкая безукоризненной улыбкой. Его взгляд скользил по входящим гостям, ища Фею Облакомысленскую.

Дверь открылась. Вошла Фекла. Босиком. Один каблук торжественно в руке. Платье – грязное полотно абстракционизма. Волосы – инсталляция "После урагана". Лицо – карта личных катастроф. Запах… запах "свежести после дождя" с глубокими нотами городской лужи.

Тишина в зале стала гробовой. Официант замер с подносом. Сомелье уронил пробку. Леонид Светозаров замер на секунду, его знаменитая улыбка дрогнула, а потом расцвела в самый искренний, громовой, живой смех! Он вскочил со стула, не обращая внимания на шок окружающих.

"Фекла! (Он сказал ФЕКЛА! Не Фея!) Это гениально!" – он подбежал к ней, смеясь до слез. – "Performance art? Социальный эксперимент о тщете глянца? Или это самый эпичный вход в истории "Эфемерности"?!"

Он не стал усаживать ее за столик. Вместо этого он схватил бутылку самого дорогого шампанского со столика соседей, которую только что открыли, два бокала и повел Феклу обратно на улицу, к той самой луже!

"Это место заслуживает шампанского!" – провозгласил он, наливая игристое в бокалы прямо под дождем. – "Рассказывай! Катастрофа? Или озарение?"

Фекла, все еще слегка в шоке, но уже пьянея от смеха и шампанского, рассказала про банан, про шпагат, про резинового утенка в смокинге, которого она достала из сумочки и поставил на край лужи. Леонид слушал, завороженный, его глаза сияли не глянцевым, а самым настоящим восторгом.

"Знаешь, Фекла, – сказал он, чокаясь с резиновым утенком, – я устал от идеальных. От глянца. От предсказуемости. Ты как глоток настоящего, свежего, горного воздуха! Ты упала в лужу и сделала это шедеврально! Ты разрушила мой скучный вечер и построила на его руинах нечто потрясающее! Спасибо!" – воскликнул Леонид, и прежде, чем Фекла успела что-то ответить, он схватил её за грязную руку и резинового утенка в смокинге.

"Нет, сидеть тут у лужи – слишком банально для такого вечера!" – заявил он, глаза его горели авантюризмом. – "Мы идём туда, где грязь – это часть дресс-кода, а шампанское пьют из пластиковых стаканчиков!"

Он поднял бутылку, которая была уже наполовину пуста, сунул утенка Фекле в сумочку, и, не обращая внимания на мокрые фракции официантов, выбегавших с зонтами, потащил её прочь от "Эфемерности". Они мчались по мокрым улицам, Фекла – босиком и в одном каблуке, Леонид – расстегнув воротник безупречной рубашки. Они смеялись так громко, что перекрывали шум дождя.

Он привёл её на шумный, залитый неоном крытый роллердром, где пахло попкорном, потаенной юностью и синтетическим льдом. "Вот наше место!" – прокричал Леонид над грохотом музыки. Он купил две порции хот-догов с горчицей по щеки, огромный стакан колы и взял пару коньков напрокат, Фекле – размер определил на глаз и был очень доволен собой, когда коньки подошли.

Они катались, вернее, Фекла больше падала, а Леонид её ловил, обливаясь колой, выкрикивая что-то несусветное друг другу на ухо. Грязь на платье Феклы слилась с общим хаосом, её растрепанные волосы стали частью образа. Леонид снял пиджак и завязал его вокруг её талии, чтобы скрыть самый разрушительный участок "абстракционизма".

Фотографии их безумного вечера "Вице-президент и медиамагнат на роллердроме: новый тренд или нервный срыв?" взорвали соцсети на следующее утро. Но Фекла Петровна Облакомысленская, разглядывая снимок, где она, красная от смеха, в грязном розовом шелке и огромных роликах, чокается хот-догом с Леонидом, а из полуоткрытой сумочки выглядывает резиновый утенок в смокинге, только улыбнулась. На столе перед ней лежал одинокий каблук-шпилька. Рядом – смс: "Утенок требует продолжения. Роллердром в 8? Или марафон по поеданию мороженого? Леонид".