Тапочки Абсурда

«Крах системы идеала»

Признаюсь честно, я, Анатолий, был гурманом женской красоты. У меня была Система. Не айтишная, нет – жизненная. Безупречная, как швейцарские часы. Девушка должна была быть: ростом под метр семьдесят (минимум!), фигурой – чтоб скульпторы плакали от зависти, волосами – желательно светлым водопадом, глазами – чтобы утонуть можно было (голубые или изумрудные, пожалуйста). И главное – умение сладко говорить. Я обожал, когда меня называют «неповторимым», «лучезарным солнышком» и обещают луну с неба. Я коллекционировал таких красавиц, как Вася, мой сосед, – редкие монеты. «Смотри, Вася, эталон!» – моя коронная фраза при демонстрации очередного «экземпляра». Система работала без сбоев. До поры.

И вот она появилась. Инга. Будто моя мечта материализовалась. Рост? 175 – идеал! Ноги? От ушей! Волосы? Платина, струящаяся по плечам! Глаза? Синее бездонное море, в котором я готов был утонуть с удовольствием. Фигура? Да я готов был заказать с нее слепок для музея совершенства! Первые слова? Музыка! Мед!

«Внешность? Это же так примитивно! Главное – глубина души! А у тебя, солнышко, душа – океан!» – вторила.«Толик, ты такой уникальный! Я в жизни не встречала мужчину твоего калибра!» – пела она. «Подарки? Фи! Мне важны твои чувства, твое внимание!» – уверяла.«Я терпеть не могу меркантильность! Скромность – вот истинная красота!» – декларировала. «Расскажи еще о своих интересах! Я живу ими!» – вдохновляла.

Я парил. «Вася! – мысленно кричал я соседу. – Ты видел? Идеал! Красота и ум! Плюс правильные мысли! Система торжествует!»

Однако скоро я понял, что Система дала глюк. Серьезный. Слова Инги стали жить своей, абсолютно автономной жизнью, никак не пересекаясь с ее поступками. Как будто у нее внутри был идеальный оратор и отдельно – неуправляемый робот-практик. И понеслось…

Мы сидели в уютном кафе «Душевный Разговор». Инга, попивая латте, закатывала свои синие озера к потолку:

Я умиленно кивал, представляя, как мы заведем лабрадора. И тут к нашему столику подошел уличный кот, явно рассчитывая на кусочек моего десерта. Прежде чем я успел что-то сделать, Инга резким движением ноги в дорогой туфельке отшвырнула бедолагу: «Фу! Грязное животное! Уберите эту тварь!»«Ах, Толик, я обожаю животных! Они такие искренние! Без них мир пуст и жесток!» Я замер. Десерт застрял у меня в горле. Я смотрел то на ее ангельское личико, то на жалобно мяукающего кота. В голове стучало: «Искренние… Пуст и жесток… Грязное животное… Тварь…» Система зависла. Первый синий экран смерти.

«Толик, мне так неловко! Я же говорила – не траться на подарки! Твоя любовь мне дороже всех цветов!»Наши «скромные» свидания продолжались. Однажды вечером, после того как я подарил ей (по ее же «скромным» намекам) букет дорогих роз, она вздохнула: Я растрогался. На следующий день пришло сообщение: ссылка на сумочку. Маленькую. Ценой примерно, как моя машина. Текст: «Солнышко, посмотри! Она же цвета твоих глаз! Но это же безумно дорого и совершенно ненужно… просто помечтать…»

Я посмотрел на ссылку, потом мысленно на вчерашние розы. Цена сумочки разделилась на цену роз… Получилась цифра, от которой защемило в висках. «Скромность… Не траться… Помечтать…» – эхом отозвалось в голове. Система выдала предупреждение: «Ошибка данных».

«Вино, Комплименты и Холодный Excel.»

Я решил устроить романтический ужин. Надеялся реанимировать Систему. Инга, попробовав закуски, произнесла с чувством:

«Наши чувства, Толик, бесценны! Их не измерить никакими деньгами!»

Окруженный ореолом романтики, я заказал бутылку отличного вина. И тут Инга достала телефон и увлеченно начала что-то тыкать в экран.

«А? – Она взглянула на меня своими бездонными очами. – Да так… Считаю, сколько раз ты сегодня сказал «люблю». Пока двенадцать. Но это же не главное, правда?»«Зайка, что считаешь?» – спросил я, ожидая услышать про звезды или наших будущих детей. Главное выяснилось позже. Когда она «забыла» телефон в моей гостиной. Экран был не заблокирован. Открыта таблица Excel. Колонки: «Дата», «Подарок», «~Стоимость», «Эмоц. отдача (1-10)», «Компенсация (комплименты/время)». В строчке за вчерашний день напротив «Букет роз (премиум)» стояла оценка «3» и комментарий: «Мог бы и крупнее. Комплименты на 7 из 10, недостаточно для компенсации». Я смотрел на холодные цифры. «Беспристрастная оценка чувств?» – подумал я. Система начала издавать странный треск. Я почувствовал себя тем самым букетом роз с оценкой «3».

Апофеозом стал разговор о мечтах.

«Толик, – томно сказала Инга, глядя в окно, – я так хочу, чтобы мы были ближе…, мечтаю о море… Только мы двое… Шум волн, луна…»

Мое сердце екнуло. Море! Романтика! Шанс спасти Систему! На следующий день она вела меня не к турагенту, а в шикарный ювелирный салон.

«Солнышко, смотри! – Она указала на подвеску с бриллиантом размером с мой кулак (хотя, может, мне так только показалось). – Совершенство! Как слеза ангела!»

Я осторожно спросил, помня о море: «Красиво… Но, зай, разве это не помешает нашим планам на отпуск?»

Она посмотрела на меня с легким снисхождением, как на ребенка, не понимающего высшую математику: «Толик, милый, море – это эмоция, мимолетность. А бриллиант – это инвестиция в нашу вечную любовь. Разные весовые категории! И потом, посмотри, как он играет на свету! Это же искусство!» Она повертела камень, и в его гранях я отчетливо увидел отражение ценника с таким количеством нулей, что мое представление об «инвестиции» рухнуло. «И знаешь, – добавила она невинно, – он идеально подчеркнет линию декольте на яхте твоего друга Славы. Мы же в субботу собирались покататься?» Яхты у Славы не было. А у меня не осталось иллюзий. Система окончательно рухнула с грохотом разбитого хрусталя.

Я ворочался в кровати. Не из-за Инги – ее сладкое «инвестируй в любовь» уже не грело. Я вспоминал. Вспоминал всех своих «эталонов». Красавиц. Сладкоголосых. И абсолютно пустых внутри. Их слова лились медом, а поступки были либо расчетливы, либо вообще не было. Я закрывал глаза на это, ослепленный Системой. И тут меня осенило. Ярче, чем свет софитов на подиуме.

Красивые слова стоят дешево. Как дешевый парфюм. Истина – в поступках. Настоящее чувство видно не по огранке бриллианта на шее, а по тому, как человек ведет себя с тем самым котом, как относится к чужой беде, как тратит не только твои деньги, но и свое время. Я понял, что моя Система была не поиском идеала, а ловушкой для моего же тщеславия. Я собирал картинки, а не людей.

На следующий день я встретил Ингу. Она начала что-то про «наш светлый завтрашний день» и новый бутик. Я посмотрел в ее идеальные синие глаза – такие глубокие и такие… пустые.

«Инга, – сказал я спокойно, – ты потрясающе красива. И говоришь ты все правильно. Но твои слова и твои дела – это как параллельные вселенные. Они никогда не встретятся. Я устал пытаться их свести. Мне нужна правда. Без таблиц Excel».

Она замерла. Ее идеальные брови поползли к идеальной линии волос. «Ты отказываешься от нашей любви?» – прошептала она, искренне изумленная.

«Эта любовь оказался фальшивкой, – вздохнул я. – Я хочу настоящих чувств».

Я снял розовые очки, прописанные своей же Системой. Перестал сканировать улицы в поисках «модельного роста и светлого водопада». Начал видеть. Девушку, которая каждое утро кормила вечно голодных котят у нашего подъезда – в старых джинсах и без макияжа. Коллегу Олю, которая тихонько помогла новичку разобраться в отчете, хотя сама завалена работой. Баристу Настю из кофейни у метро – ее улыбка была искренней и грела лучше любого латте, даже если у нее был тяжелый день.

Я перестал верить сладким речам на слово. Начал смотреть. На то, что человек делает. На искренность в глазах, когда он не знает, что за ним наблюдают. На готовность помочь просто так.

Однажды я зашел в ту самую кофейню. Настя, с небрежным хвостиком и пятном шоколада на фартуке, только что вежливо, но твердо поставила на место хама, а потом поделилась своим сэндвичем с промокшим курьером. Она повернулась ко мне с улыбкой: «Обычный американо, Анатолий?» Ее глаза были теплыми, карими и настоящими.

«Да, Настя, спасибо, – улыбнулся я в ответ. – Обычный американо». Сел за столик у окна и сделал первый глоток. Кофе был горьковатым, а на душе – неожиданно светло. Система Анатолия версии 2.0 была запущена. Главный критерий: пусть слова будут честными, а поступки – говорящими. И в этой новой, пока еще незнакомой партитуре жизни, я наконец-то надеялся услышать чистую, настоящую мелодию искренних чувств.

«Один день из жизни ватной щеки»

Эльвира вышла из стоматологии, ощущая себя как персонаж плохо синхронизированного дубляжа иностранного фильма. Левая половина ее лица – подбородок, щека, губа и, что самое ужасное, язык – были благополучно отключены от центрального управления мощной дозой анестезии. Правая половина смотрела на мир ясно и даже слегка насмешливо. Левая же представляла собой безжизненный, ватный ландшафт.

Первым делом нужно было поймать такси. Эльвира вышла на обочину, подняла руку и попыталась крикнуть:

– Таааафффффиии!

Из ее рта вырвалось что-то среднее между "Фффу!" и пыхтением старого паровоза. Таксисты проезжали мимо, бросая на нее странные взгляды. Один даже притормозил, высунулся:

– Девушка, вам плохо? Вдохните глубже, похоже, вам не хватает воздуха!

Эльвира попыталась объяснить, но ее "Фя оф фтомаффтологга! У фефя лифо офефело!" звучало как пароль для входа в секретный бункер марсиан. Таксист махнул рукой и уехал. В итоге Эльвира поймала машину, только демонстративно приложив онемевшую щеку к холодному стеклу остановки автобуса, изобразив гримасу крайнего страдания (что было несложно).

Дома Эльвира осознала, что чувствует дикий голод. Завтрак был давно. Она решила приготовить бутерброд. Намазала хлеб маслом. Попыталась откусить. Правая сторона челюсти сработала безупречно. Левая была онемевшей. Хлеб и масло аккуратно улеглись на онемевшую губу, как на полочку. Эльвира попыталась языком, который не пощадила анестезия, подтолкнуть пищу. Безрезультатно. Масло начало медленно стекать по подбородку.

– УмммФффуффф! – вырвалось у нее в сердцах, и струйка масла ускорила свой путь вниз.

Она наклонилась над тарелкой, пытаясь слизать пищу с собственного лица, как котенок. Получилось неэстетично и очень смешно. В итоге бутерброд был съеден методом "отщипывания и аккуратного проталкивания", оставив ощущение, что она участвовала в конкурсе по скоростному поеданию меда вслепую.

Раздался звонок в дверь. Это был сосед снизу, вечно недовольный Федорыч.

– Девушка! – начал он сердито. – У вас опять вода на пол льется! Затопила меня!

Эльвира с ужасом поняла, что где-то потоп, но все ее краны закрыты. Ее попытка ответить "Фто фы, у фефя фсе фафыто!" (Что вы, у меня все закрыто!) была обречена. Федорыч нахмурился:

– Чего бормочешь? Нечленораздельно! Уважай старших, говори четко!

Эльвира, отчаявшись, широко открыла рот и пальцем ткнула в онемевшую половину языка и щеку, издавая при этом жалобное "Фуб лефила, анафтефия фифная, лифо и яфык офефели!". Она надеялась изобразить медицинскую проблему. Федорыч отшатнулся.

– Алкоголь?! В таком виде?! В три часа дня?! Позор! – заорал он и, бормоча что-то о "разложении молодежи", удалился. Эльвира осталась стоять с открытым ртом, чувствуя себя одновременно несправедливо обиженной и идиоткой.

Жажда взяла свое. Эльвира решила сходить за кофе. Добралась до ближайшего кафе.

– Фофый феф! Фофе фо фифами! – попыталась она заказать латте.

– Простите, не понял? Вы сказали "кофе с шишками"? – переспросил бариста.

– Фе! Фофе! ФАФФЕ! – настаивала Эльвира, чувствуя, как правая половина лица пылает от усилий.

– "Кофе с вафлями"? Кофе "Раф"? Девушка, вы уверены, что вам нужен кофе? Может, скорую? – забеспокоился бариста.

В итоге Эльвира ушла домой без кофе. Она допила воду из чашки, пролив половину на футболку, потому что онемевшая губа не чувствовала края. Вода текла по подбородку, как маленький Ниагарский водопад.

К вечеру анестезия начала потихоньку отступать. Ощущения возвращались волнами: сначала легкое покалывание в губе, потом щека начала чесаться изнутри, как будто там поселились муравьи-электрики. Язык медленно оживал, обретая странную желеобразную консистенцию.

Эльвира подошла к зеркалу и попыталась улыбнуться. Получился кривой, дьявольски-хищный оскал, как у персонажа аниме, который вот-вот пустит в ход магию тьмы. Она рассмеялась. Звук был странным – смесь здорового смеха и фыркающего звука чихающего бульдога.

– Фффу и фенеф! – сказала она своему отражению, и на этот раз это прозвучало почти как "Ну и денек!".

Она плюхнулась на диван, ощущая, как мир медленно возвращается в нормальное русло, но с осознанием новой истины: половина лица, отключенная от реальности, способна превратить самую обычную жизнь в эпическую комедию абсурда. И главное – не пытаться в этот момент перекусить бутербродом. Никогда!

«История о девушке, которая стала частью пейзажа»

Жила-была девушка по имени Лида, которая откладывала жизнь. У нее был План. Великий и Ужасный План под кодовым названием «ОТВАЛ». Он заключался в том, чтобы работать сейчас, не поднимая головы, а потом, однажды, в одну прекрасную среду, нажать кнопку «Завершить», выйти на улицу и начать жить.

Каждый день Лида сидела у окна и наблюдала. Она видела, как мимо пробегает соседский пудель Арчибальд с бантиком на хвосте. Как бабушка Зинаида Петровна поливает герань на балконе и поет романсы. Как влюбленные парочки едят мороженое, а дети запускают мыльные пузыри.

Она мысленно ставила галочки:

– Прогуляться с Арчибальдом.

– Выучить романс.

– Съесть шариков пять эскимо.

– Поймать пузырь.

«Всё будет, – шептала она, – но потом. Сейчас же нужно работать».

Ее пальцы летали по клавиатуре, создавая виртуальные миры, своды и отчеты, пока за стеклом расцветал реальный. Она копила не только деньги, но и виды, звуки, запахи – складывала их в копилку под названием «На потом».

И вот однажды, в самый разгар июньского зноя, случилось нечто. Лида закончила свой грандиозный проект, отправила его и поняла: план «ОТВАЛ» активирован. Она подошла к окну, чтобы вдохнуть воздух предвкушения.

И не смогла открыть окно.

Оно будто намертво вросло в раму. Лида нажала на ручку изо всех сил. Рука соскользнула, и она вдруг ощутила странную тяжесть в кончиках пальцев. Она посмотрела на них и ахнула. Ее пальцы медленно и верно, превращались в листья монстеры, что стояла у нее на столе. Деревянный подоконник будто потянулся к ее локтям, желая с ними сродниться.

Паника была краткой. Потом пришло странное умиротворение. Она поняла. Она так долго была частью этого окна, этим наблюдателем, этим молчаливым стражем уличного счастья, что стала им.

Ноги ее пустили корни в узор паркета. В волосах запутались солнечные зайчики. Взгляд стал таким же глубоким и безмятежным, как вид из окна в ясный день.

В этот момент мимо пробегал Арчибальд. Он на секунду остановился, посмотрел на нее в окно и вильнул хвостом. Бабушка Зинаида Петровна с балкона крикнула: «Лидочка, какая погода-то! Чайку бы с вареньем!». А группа детей запустила в ее сторону самый большой мыльный пузырь, который она когда-либо видела.

И Лида осознала, что ее план «ОТВАЛ» таки сработал. Только он оказался буквальным.

Она не вышла к жизни. Она стала самой жизнью – тем самым пейзажем, который так любила. Теперь прохожие, гуляя мимо ее дома, говорили: «Смотри, какое милое окно, все в цветах! Кажется, там даже лицо угадывается… Наверное, показалось».

А Лида наконец-то гуляла. Ее тень от солнца растягивалась по асфальту до самого парка, ее листья-пальцы шелестели на ветру, а в ее стеклах-глазах отражались облака.

«Институт счастливых носорогов»

В самом сердце города, где все было выверено по линеечке и покрашено в утверждённый советом по эстетике цвет «удобно-серый», работало учреждение с гордым названием «Институт Стандартизированных Достижений». Им руководил господин Нормиус, главный «стардатизатор». Его девиз: «Любое отклонение – враг результата».

Институт оценивал Успех. Успех имел форму куба, вес ровно килограмм и определялся по таблице, которую Нормиус носил, кажется, вместо сердца.

В один из дней в Институт пришли двое новых испытуемых: Лина и Олег. Лина видела мир как палитру звуков – для нее утро пахло ми-бемолем, а смех ребенка был выкрашен в цвет ультрамарин. Олег же считал, что лучший ответ на любой вопрос – это правильно заданный встречный вопрос, от которого у Стандартизаторов сводило скулы.

Их задачей, как и всех, было пройти Лабиринт Досягаемости – идеально ровный коридор с одной дверью в конце. Задача: дойти до двери. Правила: идти строго прямо, не касаться стен, не шуметь.

Стардатизаторы заняли свои места за зеркальными стеклами, готовые зафиксировать провал.

Шаг 1. Лина посмотрела на коридор и зажмурилась. «Он фальшивит, – сказала она. – Слышишь? Его геометрия издает звук, похожий на ворчание сытого кота. Идти прямо здесь – значит подыгрывать фальшивому оркестру». Олег кивнул: «Интересно, а почему мы должны выйти именно в той двери? Кто ей сказала, что она – цель?»

Шаг 2. Неожиданный ход. Вместо того чтобы идти, они сели на пол спиной к спине и начали спорить о природе теней. Олег утверждал, что тень – это не отсутствие света, а его ленивый родственник, который не хочет ничего делать. Лина с ним не соглашалась: для нее тень была самым глубоким аккордом в симфонии света, ее басовой партией.

Стардатизаторы зашептались. Что они делают? Это не по протоколу! Фиксируем нарушение: бездействие, непротокольные дискуссии.

Шаг 3. Эскалация. Заспорив, Лина вдруг начала напевать странную мелодию, которая, по ее словам, была цветом спелой айвы. Олег, вдохновленный, достал из кармана (о, ужас!) мелок и начал рисовать вокруг них на полу сложную паутину вопросов: «Что, если дверь – это начало, а не конец?», «Может, стены боятся нас больше, чем мы их?».

Стардатизаторы в панике. Нормиус хрипел в микрофон: «Прекратите немедленно! Вы портите идеальный пол! Вы создаете неразрешенные аудио-визуальные эффекты!»

Но они его не слышали. Они были в своем мире.

Шаг 4. Триумф нелинейности. Внезапно, от сочетания странного напева Лины и паутины вопросов Олега, произошло нечто. Тени под ними ожили. Они сгустились, задрожали и вытянулись в длинный-предлинный коридор, который уходил не к той же двери, а в потолок, растворяясь в нем.

Лина и Олег, не прекращая спора, встали и шагнули прямо в эту тень. Они растворились в ней, как чернильная капля в воде.

А потом они вышли. Но не через дверь в конце коридора. Они неожиданно материализовались прямо в кресле Нормиуса, попивая виртуальный чай, который Лина только что придумала, на вкус «как первое апреля».

Весь Институт онемел.

– Как вы это сделали? – просипел Нормиус – Вы не прошли Лабиринт! Вы не достигли Цели!

– Мы ее переопределили, – пожал плечами Олег. – Зачем идти к двери, если можно принести дверь с собой? Или вообще решить, что ты уже пришел?

– Ваш Лабиринт скучно звучит, – добавила Лина. – Мы написали для него новую звуковую дорожку. Теперь он в тональности «до-мажор надежды».

Нормиус посмотрел на свои таблицы. Они беспомощно замигали и рассыпались в прах. Его система не могла обработать их «достижение». Оно было не кубическим, не весило килограмм и не имело никакого сертифицированного цвета.

Лина и Олег не прошли его тест. Они его переиграли. Они обошли саму идею «прохождения», оставив стардатизаторов с их мертвыми формулами в полном, абсолютном, прекрасном отрыве.

С тех пор в городе стало больше красок, а самый лучший чай на вкус – как первое апреля. И никто уже не боялся спорить с тенями.

«Тихий звон разбитого стекла»

Его жизнь была похожа на идеально отполированную витрину дорогого магазина. За стеклом, в ровном, чуть холодном свете, располагался он сам – Артём. Успешный менеджер, примерный сын, надежный партнер. Каждый предмет в этой витрине был тщательно подобран, одобрен и расставлен кем-то другим.

Сначала это были родители. «Артемка, математика – это перспективно», – говорил отец, и мальчик зарывал в стол краски, с которыми его сердце пело. Он стал экономистом. Потом мама, вздыхая: «Ты же не хочешь огорчать нас, правда?» И он разорвал отношения с девушкой, которая не соответствовала их представлениям о «достойной партии».

Позже эстафету ожиданий подхватила работа. Начальник ждал безотказности, и Артём засиживался в офисе до ночи, пока проекты не начинали мерещиться ему даже во сне. Друзья ждали поддержки и участия, и он всегда был на связи, всегда готов выслушать, хотя внутри росла свинцовая усталость. Его новая спутница жизни, Ольга, ждала «идеального мужчину» – сильного, невозмутимого, с четким планом на будущее. И он играл эту роль, подавляя в себе тревогу и сомнения.

Он стал мастером по ремонту «витрины» своей жизни. Если в стекле появлялась трещина – вспышка гнева, минутная слабость, желание сказать «нет» – он мгновенно ее латал. Шпатлевкой из улыбок, скотчем из оправданий, полиролью из пустых обещаний: «Все в порядке, я справлюсь».

Но однажды утром он проснулся от странной тишины. Не внешней – за окном шумел город. Внутри него было оглушительно тихо. Он подошел к зеркалу в ванной и не узнал человека, смотрящего на него. Это был не Артём. Из зеркала на него смотрела аккуратная коллекция чужих желаний, собранная в форму человека. Глаза этого человека были пустыми.

В тот день на совещании, где от него ждали согласия на еще один кабальный проект, он вдруг не сказал ни слова. Он молча встал и вышел из кабинета. Коллеги решили, что ему плохо.

Он шел по улице, и городской шум не мог заглушить ту внутреннюю тишину. Он зашел в кафе, где они когда-то встречались с той, первой, девушкой, ради которой он когда-то хотел бросить институт. Он заказал тот самый коктейль, который она любила, и сделал глоток. Вкус был горьким и совсем чужим.

Вечером Ольга, уставшая ждать его с работы, спросила, что случилось. Он посмотрел на нее и попытался, как всегда, выдать заготовленную улыбку. Но мышцы лица не слушались. Вместо улыбки получилась лишь жалкая гримаса. – Со мной все в порядке, – произнес он свой коронный ответ. Но голос был плоским, безжизненным, как голос робота.

– Ты меня пугаешь, – отшатнулась Ольга.

Артём подошел к большому окну своей идеальной гостиной, за которым пылал закат. Он приложил ладонь к холодному стеклу. И в этот момент он понял, что витрина, которую он так берег всю свою не долгую жизнь, пуста. Там не было ничего, что принадлежало или было бы дорого ему самому. Ни одной настоящей мысли, ни одного искреннего желания. Он потратил всего себя на то, чтобы угодить другим. И теперь, когда их ожидания были удовлетворены, он оказался лишь красивой, безупречной оболочкой.

Он не плакал. Слез больше не было. Была только тишина. Глухая, всепоглощающая тишина человека, который принес себя в жертву на алтарь чужих «хочу» и «надо». И жертва была принята. От него не осталось ничего, кроме легкого, почти неслышного звона разбитого стекла где-то глубоко в душе. Звона пустоты, которая теперь была ему единственным домом.

«Солярис»

Артём снова смотрел на телефон с тем выражением лица, которое у Марины уже давно ассоциировалось с предсказуемой катастрофой. Это была смесь надежды, вины и глупой улыбки, которую он, сорокалетний мужчина, пытался скрыть. Марина отодвинула чашку с остывшим кофе.

– Она написала, – пробормотал он, не отрывая взгляда от экрана. – Говорит, соскучилась.

– Поздравляю, – сухо ответила Марина, дорисовывая в блокноте узор из стрелочек. – И что же великая Алиса соскучилась по твоим остроумным шуткам или по твоей душе?

– Не будь циничной. У неё сложный период. Снова проблемы с бизнесом.

– С бизнесом по выкачиванию денег из тебя, – Марина вздохнула. – Артём, прошлый раз она ушла к тому владельцу бренда одежды, назвав тебя «неамбициозным лузером». Ты плакал у меня на кухне, помнишь? Клялся, что это конец.