Из Парижа в Бразилию по суше

Так разве мы не правы, говоря, что предпринятые изменения улучшили положение лишь внешне, а не по существу?

Впрочем, читая труд русского писателя Максимова, три тома которого посвящены сибирской каторге, вряд ли можно назвать улучшением недавно введенную систему перевозки заключенных из Москвы в Томск. Полагая своим долгом приподнять всего лишь уголок завесы, за которой открывается неприглядная реальность, Максимов ярко описал ту часть пути, что проходит в повозках. Согласно его рассказу, каторжники, которым пришлось проехать на этом средстве транспорта, или «транспортировки», как его чаще называют, единодушно заявляли, что подобный вид перевозки предназначен исключительно для мучения людей и тягловых животных. Узники, прикованные к низеньким скамеечкам, вынуждены сидеть неподвижно на протяжении восьми, а то и десяти часов, не имея возможности укрыться от непогоды, отчего рубище их очень быстро превращается в лохмотья. Они не могут смягчить ни толчки повозки, подпрыгивающей на рытвинах и колдобинах дороги, ни подскоки на ухабах, ни тряскую езду по бревнам, брошенным поперек пути в жидкую грязь; такая поездка напоминает передвижение по белым и черным клавишам фортепьяно.

Баржи, в которых ссыльных переправляют из Тюмени в Томск, тянут на буксире пароходы. Эти плавучие тюрьмы нисколько не более удобны, чем повозки. Каким бы благим ни был замысел сократить длительность пути ссыльных к месту отбывания наказания, исполнение его не дало никакого положительного результата, по крайней мере в том, что касается гигиены. Баржи, более всего напоминающие клетки из оцинкованного железа, из-за большой скученности перевозимых в них людей стали настоящими рассадниками инфекции.

По прибытии в Томск конвой ссыльных проводит в городе несколько дней. Каторжников запирают в тюремный замок, и начальство постепенно распределяет их по более или менее отдаленным уездам. А затем начинается ужасный пеший переход, который может растянуться на целых два года.

Один из таких конвоев, доверенный не столько толковому, сколько рьяному капитану Еменову, отправился в путь утром 25 ноября 1878 года в сторону Якутска. Капитан, неотесанный служака, поседевший под ружьем и зачерствевший душой после долгих лет постоянного созерцания чудовищного зрелища этапа, в этот день находился в еще более отвратительном настроении, чем обычно. Причина заключалась в том, что тремя днями раньше двое заключенных, обманув его бдительность, бежали из Томского тюремного замка, и до сих пор, несмотря на усиленные поиски, найти их не удалось. Оба беглеца, приговоренные к каторжным работам, числились заговорщиками-нигилистами, что лишь усиливало негодование офицера, ибо организации нигилистов побаивался даже царь, несмотря на всю его многочисленную охрану. Однако, как бы то ни было, капитан Еменов со своим этапом обязан был пуститься в путь, предоставив начальнику уездной полиции, всемогущему исправнику, позаботиться о поимке беглецов.

В конце первого дня пути конвой остановился на предписанный уставом отдых в селе Семилужки́. Когда колонна двинулась дальше, к месту второй остановки в селе Ишим, ее нагнал вестовой от исправника. С трудом переводя дух после бешеной скачки, он передал Еменову объемное послание, прочитав которое тот, похоже, изрядно обрадовался. Исправник сообщал офицеру, что появление в Томске двух подозрительных путешественников в точности совпадало со временем побега арестантов. Конечно, документы задержанных в полном порядке, они даже ухитрились раздобыть где-то царскую подорожную…[1] Но ведь тот, кто заинтересован избежать внимания со стороны правосудия, обычно запасается самыми надежными документами. Наконец в паспортах двух путешественников, называющих себя французами, указано, что владельцы их направляются в крайнюю северо-восточную точку Сибири.

Однако это уже не шуточки!.. Французы, слывущие записными домоседами, – и вдруг едут через весь континент, да еще зимой! Прибытие саней путешественников ожидалось через несколько часов, так что конвой не намного опережал их. Завершая свое конфиденциальное послание, исправник предлагал капитану Еменову поступить с путешественниками «по своему усмотрению».

– Черт возьми! Разумеется, я-то уж приму меры, – прорычал солдафон и, как мы уже видели, не теряя времени, произвел арест двух незнакомцев в тот самый момент, когда конвой вступил на главную улицу села Ишим.

Мы охотно верим в то, чего нам особенно хочется. Вот и Еменов, подвергнув своих пленников краткому допросу и бегло ознакомившись с их бумагами, решил, что у него есть все основания для их задержания. И никаких угрызений совести; впрочем, возможно, подобные чувства уже давно не беспокоили его.

Ошеломленные непонятной для них чередой событий, все еще ощущая недомогание после падения, задыхаясь от резкой смены жары и холода и напуганные до смерти, путешественники были немедленно препровождены в барак – длинный деревянный дом, окруженный высоким забором. Такие дома, сооруженные на расстоянии примерно тридцати километров друг от друга на дорогах, по которым следовали конвои, служили ссыльным пристанищами на ночь.

Этапный барак в Ишиме построили более тридцати лет назад; все эти годы он выдерживал натиск ненастья, свирепствующего здесь в любое время года, и пребывание многих сотен тысяч арестантов, так что к настоящему времени он прогнил от конька до фундамента. Снег, засыпавший крышу, таял и проникал во все щели, вода ручейками струилась по почерневшему полу, превращая его в грязную клоаку, где топтались пять сотен несчастных, хотя размеры сего жалкого строения предполагали, что в нем станут размещать не более ста пятидесяти человек.

Конвоир несколько раз сильно ударил в дверь, та распахнулась, и на пороге возник высокий старик с обнаженным торсом.

– Это ты староста? – спросил сержант.

– Да.

– Капитан посылает тебе парочку беглецов. Приглядывай за ними хорошенько. Ты дал капитану слово, так что головой за них отвечаешь.

– Ладно.

Не успели пленники опомниться, как их втолкнули в тесное, грязное помещение и дверь за ними тяжело захлопнулась. От сырости и жаркого смрада, наполненного зловонными испарениями, исходившими от гноящихся ран и вонючих лохмотьев скопившихся там людей, виски им словно сдавило железным обручем, в глазах потемнело, легкие отказались дышать, и, не сумев сделать даже шага, они, теряя сознание и инстинктивно взмахнув руками, рухнули на лежащих вповалку людей. Обморок оказался затяжным; товарищи по несчастью как могли пытались помочь им, но, лишь влив каждому в рот по глотку водки, они сумели вернуть их к жизни. Однако даже водка не смогла возместить отсутствие доброго глотка свежего воздуха.

С трудом открыв глаза, несчастные с ужасом, вполне естественным в их положении, озирались по сторонам, не понимая, где они находятся и откуда взялся этот кошмар.

Справа и слева вдоль стены в два ряда, один над другим, протянулись полати, сбитые из досок, скользких от грязи. На них вповалку спали измученные дорогой каторжники; многие во сне стонали от боли, причиняемой впивавшимися в тело кандалами. Из-за удушающей жары они сбрасывали с себя промокшие лохмотья и подкладывали их под себя вместо матрасов. Обнаженные по пояс, с мертвенно-бледной кожей и проступающими сквозь нее ребрами, они тяжело дышали, хрипели, заходились в кашле, и все эти звуки сливались в один ужасающий концерт.

Те, кто не смог найти место на вонючих убогих ложах, просто падали на пол, на запакощенные доски в проходах, или забивались под полати. Близкие к обмороку от давящей усталости, тяжесть которой усугублялась постоянным поглощением удушающих миазмов, каторжники в основном спали в одной и той же вынужденной позе. Со свинцового цвета лицами, запавшими глазами и жуткими ранами на тощих руках и ногах, более напоминающие скелеты, нежели людей, каторжники, лежа вповалку и забывшись тяжелым сном, инстинктивно пытались освободиться от оков.

Внезапно Жак Арно и Жюльен де Клене осознали, что произошло нечто ужасное.

– Куда мы попали? И кто вы? – душераздирающим голосом воскликнул Жак Арно, увидев в тусклом мерцании светильников печальное, благородное лицо старосты. – Я хочу выйти отсюда! Разве вы не видите, что я умираю?.. Помогите, на помощь!

Ответом ему стали звон цепей, вздохи и хрипы, а вокруг по-прежнему разливались зловоние и смрад.

– Не кричи, братец, не надо, – тихо сказал ему староста. – Пожалей страдальцев, окажи милость тем, кто смог заснуть!

Жюльен, более выносливый и, возможно, менее впечатлительный, чем его друг, постепенно обрел свое привычное хладнокровие и приспособился к удушливому воздуху.

– Кто вы? – в свою очередь спросил он старика, чье суровое лицо выражало самое искреннее сочувствие.

– Такой же осужденный, как и вы, бедные мои дети… Даже хуже: каторжник.

– Но, – тихо промолвил Жюльен дрожащим голосом, – мы не русские… Мы с другом – французские путешественники… задержанные недавно с явным нарушением всех и всяческих прав. Мы не знаем ваших обычаев и законов, вашей социальной борьбы, ваших требований. Мы никогда не участвовали в заговорах… но стали жертвами чудовищного произвола, потому что офицер, приказавший бросить нас сюда, считает и утверждает, что мы русские студенты, принадлежащие к секте нигилистов.

– Двое молодых людей, приговоренных московским судом, Алексей Богданов и Николай Битжинский, бежали из тюрьмы в Томске, – немного успокоившись, продолжил Жак. – По крайней мере, это то, что мне удалось понять во время нашего допроса. А офицер, этот палач, решил присудить нам их имена и проступки. И это, сударь, чистая правда, даем вам честное слово.

– Верю вам, ребятушки, – ласково отозвался староста, – и я в отчаянии, что эта ужасная ошибка, вольная или невольная, произошла по вине мерзавца, которому приказано доставить нас к месту отбывания ссылки.

– Вы говорите: вольная или невольная?..

– Увы, да. Этот негодяй сумеет извлечь выгоду из случившегося. Вы вряд ли знаете, что, выйдя на этап с определенным количеством ссыльных, конвойный офицер обязан сдать точно такое же число доверенных ему несчастных, за исключением тех, кто скончался в дороге, но их свидетельство о смерти должно быть соответствующим образом заверено. Если во время этапа случается побег, конвойный офицер в определенной степени несет за него ответственность. Его могут подвергнуть дисциплинарному взысканию или замедлить продвижение по службе; в любом случае его так или иначе ожидает строгое наказание. Среди конвойных есть честные офицеры, готовые в случае побега нести за него ответственность, но капитан Еменов к ним не принадлежит. Он всеми возможными способами хватает первых встречных, чтобы заменить ими беглецов.

– Но это же подлость!

– Вы правы, именно подлость. Тем более что у сосланных на рудники больше нет имени, ибо в ведомость их заносят под номером. Так что невиновные теряют не только свое гражданское состояние, но и свою личность и им до самой кончины остается лишь страдать в глубинах подземного ада!

– Значит, и нас ждет такая же участь?

– Да. По крайней мере, до тех пор, пока не найдется смельчак, который отважится презреть ярость этого солдафона и вернуть вам свободу.

– Но этот человек…

– Этим человеком буду я.

– Вы! – воскликнули в один голос оба друга. – Но кто же вы?

– Мое заточение длится уже два года. А раньше я был полковником при генеральном штабе, и звали меня Сергей Михайлов, профессор Военного института в Петербурге…

– Так это вы!.. – не сумев сдержаться, воскликнул Жюльен де Клене. – Полковник Михайлов!.. Знаменитый ученый, когда-то почтивший меня своим расположением… Вспомните Париж, полковник… несколько вечеров, проведенных в доме мадам П. вместе с вашим знаменитым соотечественником Тургеневым… Наши выступления в Географическом обществе… Неужели вы меня не помните? Я – Жюльен де Клене.

– Жюльен де Клене, – повторил староста приглушенным голосом, – путешественник, прошедший Мексику, аргентинскую пампу, посетивший неисследованные острова Океании! Бедный мальчик, в каком аду мы встретились!

Изрядным усилием воли полковник подавил чувства, пробужденные дорогими воспоминаниями, и продолжил:

– Еще не зная, кто вы, я уже решил исправить чудовищную несправедливость, жертвой которой вы стали. Теперь же, когда я узнал в вас друзей, мое желание помочь вам еще более окрепло. Но прежде скажите: вы потихоньку приходите в себя? Начинаете привыкать к здешней сырости, жаре и смраду, к удушающим запахам?

– О, – шутливым тоном отозвался Жюльен, постаравшись сохранить свойственный парижанам юмор, – я, конечно, дышу, но не так часто, как хотелось бы.

– А я, – проговорил Жак, по бледному лицу которого струились крупные капли пота, – я едва вижу, еле слышу, а ноги отказываются меня держать.

– Вот, выпейте водки, – ответил староста. – В ожидании, когда откроют дверь, это единственное лекарство.

– Но как же вы?..

– Не беспокойтесь. Я уже привык не спать, обходиться почти без еды и не дышать полной грудью. К тому же мои обязанности, пусть совсем скромные и безвозмездные, если выполнять их так, как понимаю их я, требуют постоянного внимания, поэтому на себя времени, в сущности, не остается.

– А в чем состоят ваши обязанности?

– Они очень разные, ведь я староста партии. Вам вряд ли известно значение этого слова и все те правомочия, что возложены на старосту. Поэтому позвольте мне все коротко объяснить.

Примечания