Энн из Зеленых Мезонинов
– Ну, хм, я даже не знаю… – ответил Мэттью.
– Что ж, это надо будет выяснить. Разве не прекрасно осознавать, сколько всего нам ещё предстоит узнать? От одной этой мысли мне становится радостно, что я живу в таком интересном мире! Он был бы вдвое скучнее, если б мы всё на свете знали, согласитесь? Тогда бы и простора для воображения не осталось. Не слишком ли я много болтаю? Мне часто делают замечания. Я вам не мешаю? Только скажите, и я перестану. Я могу молчать, если очень сильно постараюсь.
Однако Мэттью, к своему немалому удивлению, слушал её с удовольствием. Как и большинство молчаливых людей, он любил словоохотливых собеседников – при условии, что они готовы вести разговор самостоятельно, не ожидая от него ответа. Но он никак не ожидал, что будет наслаждаться обществом маленькой девочки. По правде сказать, ему и со взрослыми-то женщинами было непросто, а уж с девочками – подавно. Он терпеть не мог то, как они боязливо прошмыгивали мимо него с косыми взглядами, словно опасаясь, что стоит им произнести хоть словечко, так он их тут же разом и проглотит. Так вели себя благовоспитанные юные жительницы Эвонли. Эта же веснушчатая чародейка была совершенно иной, и хотя его медлительному уму нелегко было поспевать за стремительным ходом её мыслей, он поймал себя на том, что ему «вроде как нравится ее болтовня», а потому, как всегда, застенчиво произнёс:
– Говори сколько угодно. Я не против.
– Ах, как я рада! Сразу видно, что мы с вами прекрасно поладим. Так отрадно говорить, когда хочется. Мне всегда говорят, что дети должны вести себя тихо и не мешать. А ещё все смеются надо мной, потому что я употребляю сложные слова. Но если в голове роятся сложные мысли, разве можно их объяснить простыми словами?
– Хм, ну вроде нет, – согласился Мэттью.
– Миссис Спенсер сказала, что у меня язык без костей. Что ж, разумеется, разве есть у кого-то в языке кости? Миссис Спенсер сказала, что ваш дом называется Зелёные Мезонины. Я у неё всё расспросила. Она сказала, что там кругом деревья. Я так обрадовалась! Обожаю деревья. Вокруг приюта их почти не было, только парочка несчастных крошечных деревец в таких выбеленных оградках. Они и сами выглядели как сиротки. При виде их мне всегда хотелось плакать. Я часто им говорила: «Ах вы мои бедняжечки! Расти бы вам в большом лесу, среди других деревьев, да чтобы у ваших корней рос мох да колокольчики, неподалёку журчал ручей, а на ветвях пели птицы – как бы вы тогда вытянулись! Но здесь вам не вырасти. Как я вас понимаю». Мне было так грустно их оставлять. Человек легко привязывается к подобным вещам, правда? А возле Зелёных Мезонинов есть ручей? Я забыла спросить у миссис Спенсер.
– Хм, ну да, прямо рядом с домом.
– Неужели! Я всегда мечтала жить рядом с ручьем, но и представить не могла, что моя мечта сбудется. Мечты ведь редко сбываются? Как было бы здорово, если бы они всегда сбывались. Сейчас я чувствую себя почти совершенно счастливой. Но не совершенно, потому что… вот как бы вы назвали этот цвет?
Она перекинула вперёд через худенькое плечо одну из своих ярких кос и показала Мэттью. Тот не очень разбирался в оттенках дамских волос, но в данном случае сомнений быть не могло.
– Ну, рыжий? – ответил он.
С тяжёлым вздохом, словно вобравшим в себя все скорби этого бренного мира, девочка выпустила из рук косу.
– Да, рыжий, – смиренно произнесла она. – Теперь вы понимаете, почему я не могу быть совершенно счастливой. С рыжими волосами это невозможно. Остальное я ещё переживу: и веснушки, и зелёные глаза, и худобу… Вместо этого я могу представить, что у меня нежные розовые щечки и прекрасные фиалковые глаза. Но от рыжих волос не избавишься даже в мечтах. Уж я пыталась. Я говорила себе: «У меня великолепные чёрные волосы, чёрные словно вороново крыло». Но я-то знаю, что они просто рыжие, и от этого прямо сердце разрывается. Мне предстоит мучиться всю жизнь. В одном романе я читала про девушку, которая тоже мучилась всю жизнь, но волосы у неё были не рыжие. У неё были золотые локоны, осенявшие её алебастровое чело. Что значит «осенявшие алебастровое чело»? Я так и не разобралась. А вы знаете?
– Хм, ну боюсь, что не знаю, – ответил Мэттью, у которого голова начинала идти кругом. Однажды, когда он был безрассудным юнцом, один мальчик уговорил его покататься на карусели. Так же он чувствовал себя и сейчас.
– Что ж, в любом случае, наверное, это нечто прекрасное, раз она была божественно красива. Вы когда-нибудь представляли, каково это – быть божественно красивым?
– Ну, хм, честно говоря, нет, – простодушно признался Мэттью.
– А я представляла – и много раз. Скажите, что бы вы выбрали: быть божественно красивым, необыкновенно умным или ангельски добрым?
– Ну я… я даже не знаю.
– И я не знаю. Никак не могу решить. Хотя вряд ли передо мной однажды встанет такой выбор. Ангельски доброй мне уж точно не быть. Миссис Спенсер сказала… Ах, мистер Катберт! Мистер Катберт!! Мистер Катберт!!!
Можно было бы подумать, что именно такие слова сказала миссис Спенсер, или что девочка выпала из коляски, или даже что Мэттью сделал нечто удивительное, но в действительности дорога просто повернула, и они оказались на Аллее.
Аллеей жители Ньюбриджа называли участок дороги длиной в четыреста-пятьсот ярдов, над которым раскинули свои своды огромные яблони, много лет назад высаженные одним чудаковатым старым фермером. Над головой простирался сплошной белоснежный полог благоухающих цветов, под ним царил лиловый полумрак, а вдали, в просвете между деревьями, виднелось закатное небо, сиявшее подобно витражному окну в глубине собора.
Красота этого места, казалось, лишила девочку дара речи. Откинувшись назад и сложив перед собой худенькие ручки, она в немом восторге смотрела на белое великолепие, заслонившее небо. Даже после того, как они миновали Аллею и стали спускаться по длинному склону к Ньюбриджу, она не шелохнулась и не проронила ни слова. Всё с тем же восторгом она смотрела вдаль на пылающий закат, на фоне которого в её воображении рисовались чудесные видения. Продолжила она молчать, и пока они ехали через Ньюбридж – оживлённую деревушку, где на них лаяли собаки, вслед им свистели мальчишки, а из окон выглядывали любопытные лица. Так они проехали ещё три мили. Очевидно, молчать девочка могла с тем же воодушевлением, что и говорить.
– Ты, наверное, устала и проголодалась, – наконец осмелился предположить Мэттью, не найдя другого объяснения её долгому молчанию. – Нам осталось совсем немного – всего одна миля.
С глубоким вздохом она очнулась от своей задумчивости и обратила к нему мечтательный взгляд – взгляд души, которая только что странствовала по далёким мирам, ведомая мерцанием звёзд.
– Ах, мистер Катберт, – прошептала она, – то место, где мы проезжали… то белоснежное видение… что же это было?
– Хм, ну ты, наверное, имеешь в виду Аллею, – после непродолжительного раздумья ответил Мэттью. – Милое местечко.
– Милое? Это слово совсем не подходит. И «красивое» – тоже не то. Эти слова слишком простые, чтобы описать то восхитительное – да, восхитительное! – место. Впервые в жизни я вижу нечто, превосходящее моё воображение. У меня вот здесь, – она приложила руку к груди, – всё отозвалось такой странной, щемящей болью… и в то же время это боль приятная. У вас такое бывало?
– Ну, хм, я как-то не припомню…
– А у меня такое часто бывает – всякий раз, как я вижу что-то по-настоящему прекрасное. Но как можно называть такое чудесное место просто Аллеей? Это название совсем ни о чём не говорит. Лучше бы его назвали… дайте-ка подумать… Белой Дорогой Восторга. Как вам? По-моему, очень поэтично. Когда мне не нравится какое-то название, я всегда придумываю новое и мысленно его использую. Так же с именами. В приюте у нас была девочка по имени Хепзиба Дженкинс, но для меня она всегда была Розалией де Вер. Другие пускай называют то место Аллеей, но для меня это будет Белая Дорога Восторга. Нам в самом деле осталась всего миля? Мне и радостно, и грустно. Грустно, потому что мне очень понравилась наша дорога, а я всегда грущу, когда что-то прекрасное кончается. Впрочем, впереди ведь может ждать что-то ещё более прекрасное, но кто знает наверняка? Часто бывает так, что ничего и не ждёт. Это я знаю по опыту. Но я рада, что скоро мы будем дома. Понимаете, сколько я себя помню, у меня ведь никогда не было настоящего дома. Ах, какая красота!
Они взобрались на холм. Внизу раскинулся пруд, длинный и извилистый, словно река. Посередине его пересекал мост, а за мостом и до самого дальнего края пруда, где песчаные дюны цвета янтаря отделяли его от тёмно-синего залива, вода играла множеством нежнейших оттенков: от золотистых, розовых и прозрачно-изумрудных до других неуловимых переливов, которым ещё не нашли названия. С другой стороны от моста на берегах стояли еловые и кленовые рощи, и вода под их колышущимися ветвями казалась тёмным зеркалом. Местами дикие сливы, походившие на девушек в белых одеяниях, словно становились на цыпочки, чтобы полюбоваться своим отражением. С болотистого берега доносился звонкий и заунывно-мелодичный хор лягушек. На склоне по ту сторону пруда, выглядывая из белоснежного яблоневого сада, стоял небольшой серый дом, и хотя ещё не совсем стемнело, в одном из его окон уже горел свет.
– Это пруд Барри, – сказал Мэттью.
– Нет, это название мне тоже не нравится. Я назову его… дайте-ка подумать… Озером Сверкающих Вод. Да, теперь идеально. Я это понимаю по внутреннему трепету. Он всегда меня охватывает, когда мне удаётся подобрать подходящее название. А вас когда-нибудь охватывает трепет?
Мэттью задумался.
– Хм, ну вообще да. Тот ещё трепет меня охватывает, когда я вижу этих мерзких белых личинок на грядках с огурцами. Смотреть противно.
– А, но думаю, это не совсем тот же трепет. Разве есть что-то общее между личинками и озёрами сверкающих вод? А почему этот пруд называют прудом Барри?
– Думаю, потому, что вон в том доме живёт мистер Барри. Это Яблоневый Склон. Если б не те большие кусты, то отсюда мы бы уже увидели Зелёные Мезонины. Но нам нужно пересечь мост и сделать крюк, так что это ещё добрых полмили.
– А у мистера Барри есть дочери? Ну, примерно моего возраста.
– У него есть дочка лет одиннадцати, Диана.
– Ах! – со вздохом воскликнула она. – Какое очаровательное имя!
– Хм, ну даже не знаю. Какое-то оно не христианское. По мне, уж лучше что-то вроде Джейн или Мэри. Но когда Диана родилась, у Барри жил школьный учитель, и они попросили его выбрать ей имя. Вот он и назвал её Дианой.
– Жаль, что, когда я родилась, рядом не было такого учителя. А вот и мост! Я зажмурюсь покрепче. Мне всегда на мостах так страшно. Кажется, будто он прямо посередине сложится, как перочинный ножик, и меня прихлопнет. Поэтому я закрываю глаза. Но где-то на середине моста всё равно открываю. Ведь если уж он и впрямь сложится, то я хочу это видеть. Как весело он грохочет! Мне так нравится этот звук. Разве не замечательно, что в мире существует столько всего, что может нам нравиться! Ну вот мы и проехали, теперь я оглянусь назад. Доброй ночи, Озеро Сверкающих Вод. Я всегда желаю доброй ночи всему, что мне нравится, прямо как людям. Думаю, озеру приятно. Вода словно улыбается мне.
Когда они поднялись на следующий холм и повернули, Мэттью сказал:
– Мы почти приехали, – и, собираясь указать на нужный дом, начал говорить: – Зелёные Мезонины вон…
– Ой, не говорите! – девочка, задыхаясь от волнения, схватила его за руку и зажмурилась. – Можно я угадаю? Уверена, у меня получится.
Она открыла глаза и огляделась вокруг. Они находились на вершине холма. Солнце уже зашло, но окрестности пока были отчётливо видны в мягких вечерних сумерках. На западе на фоне жёлто-оранжевого неба выделялся тёмный шпиль церкви. Внизу раскинулась небольшая долина, а за ней – длинный пологий склон, на котором уютно расположились многочисленные фермы. Горящими глазами девочка задумчиво изучала то один дом, то другой. Наконец её взгляд остановился на ферме далеко слева от дороги, вдоль которой тускло белели цветущие деревья в сумерках лесной чащи. Над ней, в чистом юго-западном небе, сияла, словно маяк надежды, огромная хрустально-белая звезда.
– Вон там? – указала она пальцем.
Мэттью радостно хлестнул вожжами по спине гнедой лошади.
– Ну смотри-ка, угадала! Видать, миссис Спенсер хорошо их описала.
– Нет, вовсе нет, честное слово! Она очень общими словами говорила. Я и представить не могла, как всё на самом деле выглядит. Но только я его увидела, как сразу поняла: это дом. Ах, я словно во сне! Знаете, у меня вся рука, наверное, в синяках: я столько раз себя сегодня щипала. То и дело меня охватывало это ужасное тошнотворное чувство, будто я сплю. И тогда я себя щипала, чтобы убедиться, что это всё наяву… Пока вдруг не поняла, что даже если это и сон, то уж лучше продолжать грезить подольше. Но всё это правда, и скоро мы будем дома.
С блаженным вздохом она замолкла. Мэттью же беспокойно заёрзал. К счастью, объяснять этой бездомной девочке, что дом, о котором она так мечтала, вовсе не станет её домом, придётся Марилле, а не ему. Они проехали через лощину возле дома Линдов, где уже сгустились сумерки, – хотя миссис Рэйчел даже так, разумеется, разглядела их со своего места у окна, – затем поднялись на холм и выехали на длинную дорогу перед Зелёными Мезонинами. Чем ближе они подъезжали к дому, тем больше Мэттью съёживался в странном, непонятном ему страхе перед предстоящим объяснением. Он думал не о Марилле, и не о себе, и даже не о тех неприятностях, которые эта ошибка, вероятно, им обоим принесёт, а о разочаровании, которое испытает бедный ребёнок. От мысли о том, как погаснет восторг в её глазах, его охватило такое тягостное чувство, будто он соучастник убийства, – такое же чувство он испытывал, когда приходилось забивать ягнёнка, или телёнка, или любое другое невинное создание.
Когда они остановились перед домом, двор уже погрузился во тьму. Вокруг мягко шелестели тополя.
– Послушайте, как деревья разговаривают во сне, – прошептала она, когда Мэттью снял её с коляски. – Какие чудесные сны им, должно быть, снятся!
И, крепко держа саквояж «со всеми пожитками», она проследовала за ним в дом.
Глава III
Удивляется Марилла Катберт
Услышав, как открывается дверь, Марилла сразу подскочила, но замерла в изумлении, стоило её взгляду упасть на странную маленькую фигурку в уродливом грубом платье, с длинными рыжими косами и горящими нетерпеливыми глазами.
– Мэттью Катберт, это ещё кто? – вырвалось у неё. – Где мальчик?
– Не было никакого мальчика, – уныло ответил Мэттью. – Там была только она.
Он кивнул в сторону девочки, лишь теперь осознавая, что даже не спросил её имени.
– Как это не было! Должен был быть, – не сдавалась Марилла. – Мы же просили миссис Спенсер привезти мальчика.
– Ну а она привезла девочку. Я спросил у смотрителя. Пришлось взять её с собой. Нельзя же было оставить ребёнка на станции, пусть и произошла ошибка.
– Вот так история! – воскликнула Марилла.
Девочка в это время молчала, её взгляд перебегал с одного на другого, а воодушевление на лице постепенно угасало. Внезапно она, казалось, полностью осознала смысл сказанного. Уронив свой драгоценный саквояж, она шагнула вперёд и, всплеснув руками, воскликнула:
– Я вам не нужна! Я вам не нужна, потому что я не мальчик! Этого следовало ожидать. Я никогда никому не нужна. Следовало понять, что этот сон слишком прекрасен, чтобы быть правдой. Следовало знать, что на самом деле я никому не нужна. Ах, что же мне теперь делать? Я сейчас разрыдаюсь!
И она разрыдалась. Упав на стул, она уронила руки на стол, уткнулась в них лицом и залилась горькими слезами. Марилла и Мэттью с осуждением взглянули друг на друга. Оба не знали, что сказать или сделать. В конце концов Марилла нерешительно нарушила тягостное молчание:
– Ну, ну, не стоит так плакать.
– Ещё как стоит! – Девочка резко подняла заплаканное лицо и с дрожащими губами продолжила: – Вы бы тоже плакали, если б вы были сиротой, приехали в свой, как вам казалось, новый дом и обнаружили бы, что вы никому не нужны, потому что вы не мальчик. Ах, это самая трагическая минута моей жизни!
Что-то вроде невольной полуулыбки, которая так давно не появлялась на лице Мариллы, смягчило его выражение.
– Ну-ну, не плачь. Не станем же мы прямо сейчас тебя выгонять. Ты останешься здесь, пока всё не разрешится. Как тебя зовут?
Девочка на мгновение замялась, а затем горячо произнесла:
– Не могли бы вы называть меня Корделией?
– Что значит «называть»? Тебя зовут Корделия?
– Ну-у-у, нет, но я бы очень хотела, чтобы меня так звали. Это же такое изысканное имя!
– Совершенно не понимаю, о чём ты. Раз ты не Корделия, тогда как же тебя зовут?
– Энн Ширли, – неохотно ответила обладательница своего имени. – Но, пожалуйста, пожалуйста, зовите меня Корделией. Вам ведь это ничего не стоит, раз я всё равно скоро уеду? Энн звучит совершенно не романтично.
– Что за вздор! – строго возразила Марилла. – Энн – это очень хорошее имя для любой благоразумной девочки. Нечего его стыдиться.
– А я и не стыжусь. Просто Корделия мне нравится больше, – объяснила Энн. – Я всегда представляла, будто меня зовут Корделией, – во всяком случае, в последние годы. В детстве я воображала, что я Джеральдина, но сейчас мне больше нравится Корделия. Но если уж вы будете звать меня Энн, то, пожалуйста, представьте, что это имя пишется с двумя «н».
– Какая разница, как оно пишется? – берясь за чайник, спросила Марилла с ещё одной тонкой улыбкой.
– Очень большая! Так оно выглядит гораздо изящнее. Разве вы, услышав имя, не представляете его в уме, словно на бумаге? Я вот представляю. «Э-н» смотрится ужасно, а вот «Э-н-н» уже куда благороднее. Если вы будете звать меня Энн с двумя «н», то я постараюсь смириться с тем, что я не Корделия.
– Ну хорошо, пусть будет Энн с двумя «н». А теперь не можешь ли ты нам объяснить, как всё это вышло? Мы просили миссис Спенсер привезти мальчика. Неужели в приюте не было мальчиков?
– Да нет, мальчиков там предостаточно. Но миссис Спенсер весьма недвусмысленно сказала, что вам нужна девочка лет одиннадцати. А воспитательница решила, что я подойду. Вы не представляете, как я обрадовалась! Всю прошлую ночь не могла уснуть от счастья, – сказала она и, повернувшись к Мэттью, добавила с упреком: – Ах, почему вы не сказали мне на станции, что я вам не нужна, и не оставили меня там? Если бы я не видела Дороги Белого Восторга и Озера Сверкающих Вод, то сейчас мне не было бы так больно.
– О чём это она? – уставилась на Мэттью Марилла.
– Ну… это мы просто по дороге разговаривали, – поспешно сказал он. – Я пойду распрягу лошадь. Поставь пока чай.
Когда Мэттью вышел, Марилла продолжила расспросы:
– Миссис Спенсер привезла ещё кого-то, кроме тебя?
– Да, Лили Джонс. Ей всего пять лет, она очень красивая и с каштановыми волосами. Если бы я была очень красивой и с каштановыми волосами, вы бы меня оставили?
– Нет. Нам нужен мальчик, чтобы помогал Мэттью на ферме. От девочки нам проку нет. Снимай шляпу. Я отнесу её и твой саквояж в прихожую.
Энн покорно сняла шляпу. Вскоре вернулся Мэттью, и они сели за стол. Но Энн есть не могла. И хотя она немного покусала хлеб с маслом и поклевала яблочное варенье из маленькой розетки, выглядела еда так, будто Энн к ней и не притронулась.
– Ты совсем не ешь, – строго, словно речь шла о серьёзном проступке, заметила Марилла.
Энн вздохнула.
– Я не могу. Я в пучине отчаяния. Вы можете есть, когда вы в пучине отчаяния?
– Я никогда не была в пучине отчаяния, так что не могу сказать.
– Да? А вы пытались как-нибудь представить, что вы в пучине отчаяния?
– Не пыталась.
– Тогда, полагаю, вы не сможете понять, каково это. Это ужасно неприятное чувство. К горлу подступает комок и не даёт проглотить даже шоколадную конфету. Я как-то ела шоколадную конфету, года два назад. Она была невероятно вкусной. С тех пор мне часто снится, что передо мной лежит целая куча шоколадных конфет, но всякий раз я просыпаюсь, как только собираюсь съесть хотя бы одну. Надеюсь, вы не обидитесь, что я не могу есть. Всё очень вкусно, но я просто не могу.
– Думаю, она устала, – сказал Мэттью, который не произнес ещё ни слова с тех пор, как вернулся со двора. – Лучше уложить её спать.
Марилла всё это время размышляла, где же уложить Энн. Для мальчика она подготовила кушетку в комнате возле кухни. И хотя та была чистой и опрятной, всё же для девочки это место казалось неподходящим. В гостевую спальню бездомного ребёнка она размещать не хотела, так что оставалась только комната в мезонине в восточной части дома. Марилла зажгла свечу и велела вялой Энн ступать за ней. Так, захватив по пути из пугающе чистой прихожей свою шляпу и саквояж, она очутилась в небольшом мезонине, который выглядел даже чище прихожей.
Марилла поставила свечу на трёхногий треугольный столик и убрала покрывало с постели.
– Полагаю, у тебя есть ночная рубашка? – спросила она.
Энн кивнула.
– Да, две. Мне их сшила воспитательница. Они ужасно тесные. В приютах вечно всего не хватает, поэтому вещи всегда такие тесные. Во всяком случае, в таких бедных приютах, как наш. Я терпеть не могу тесные ночные рубашки. Хотя сны в них могут сниться такие же прекрасные, как и в роскошных длинных рубашках с кружевными воротничками. Хоть это утешает.
– Скорее раздевайся и ложись. Я вернусь через пару минут за свечой. Сама не туши, а то ещё пожар устроишь.
Когда Марилла вышла, Энн тоскливо оглядела комнату. Белые стены были столь мучительно голыми и неприютными, что казалось, и сами страдают от своей наготы. Пол тоже был голым, если не считать круглого плетёного коврика посередине – таких Энн ещё не встречала. В одном углу стояла высокая старомодная кровать с четырьмя тёмными небольшими столбиками. В другом находился тот самый треугольный столик, на котором лежала пухлая игольница из красного бархата, такая жёсткая, что о неё запросто сломалось бы остриё самой отважной булавки. Над столиком висело маленькое, шесть на восемь дюймов, зеркальце. Между столиком и кроватью находилось окно с белоснежной муслиновой занавеской, а напротив него – умывальник. От всей комнаты веяло такой неописуемой суровостью, что по телу Энн пробежала дрожь. Всхлипнув, она поспешно сбросила одежду, надела тесную ночную рубашку и, нырнув в кровать, уткнулась лицом в подушку и натянула на голову одеяло. Когда Марилла вернулась за свечой, лишь разбросанная по полу жалкая одежка да немного смятая постель выдавали чьё-то присутствие.
Марилла неторопливо собрала вещи Энн, аккуратно разложила их на жёстком жёлтом стуле и, забрав свечу, подошла к кровати.
– Доброй ночи, – сказала она слегка неуверенно, но без неприязни.
Бледное личико с огромными глазами внезапно появилось из-под одеяла.
– Как вы можете называть эту ночь доброй, когда знаете, что это будет худшая ночь в моей жизни? – укоризненно произнесла Энн и вновь нырнула под одеяло.
Марилла медленно спустилась в кухню и принялась мыть посуду. Мэттью курил, что было верным признаком его душевного смятения. Он редко позволял себе эту скверную привычку, против которой резко выступала Марилла. Но в иные моменты его неудержимо тянуло к трубке, и тогда Марилла смотрела на это сквозь пальцы, понимая, что и мужчине нужно куда-то девать свои чувства.
– Ну и дела! – сердито сказала она. – Надо было самим поехать и передать свою просьбу. Родственники Ричарда Спенсера явно что-то напутали. Кому-то из нас придётся поехать завтра к миссис Спенсер. Девочку надо отправить обратно в приют.
– Да, наверное, надо, – неохотно ответил Мэттью.
– Наверное? Почему это наверное?
– Ну, знаешь, она ведь очень славный ребёнок. Жаль отправлять её назад, раз уж она так хочет остаться.
– Мэттью Катберт, ты что, предлагаешь её оставить?!
Изъяви её брат желание встать на голову, Марилла удивилась бы куда меньше.
– Ну, хм, как бы нет, думаю… не то чтобы… – запинаясь, пробормотал Мэттью, который именно это и предлагал. – Полагаю, ну, вряд ли от нас кто-то стал бы ожидать, что мы её оставим.
– Вот именно. Да и какая нам от неё польза?
– Может быть, ей будет польза от нас, – неожиданно вырвалось у него.
– Мэттью, да эта девочка тебя просто заколдовала! Я ясно вижу, что ты хочешь её оставить.
– Хм, ну, она очень занимательное создание, – не сдавался Мэттью. – Ты бы слышала, как она болтала по дороге.
– О да, болтать-то она мастерица, это сразу видно. Сомнительное преимущество. Не люблю я таких болтливых детей. И девочка мне не нужна, а уж если бы и понадобилась, то я бы не такую выбрала. Есть в ней что-то странноватое. Нет-нет, нужно скорее отправить её обратно.
– Я мог бы нанять в помощники французского мальчика, – сказал Мэттью, – а она бы составила тебе компанию.