Олег. Тени прошлого

Пролог

– София, – привлек мое внимание Сергей Викторович. Я инстинктивно подняла взгляд на доктора. – С последнего твоего визита прошло две недели, – напомнил он. Я лишь кивнула. – Как ты себя чувствуешь?

Я устало выдохнула:

– Становится легче, – соврала я.

Доктор слабо улыбнулся, поправляя кудрявые темные волосы на затылке.

– Может, ты что-то вспомнила за это время? – упрямо продолжал спрашивать мужчина.

– Ничего, – на этот раз честно ответила я и вновь посмотрела в глаза мужчине. – Лишь ночные кошмары и…

– Расскажи мне о них, – попросил он и разлил воду по стеклянным стаканам.

Я смотрела, как заполняется сначала один, потом второй. Это было успокаивающе. Словно в плеске воды я могла уловить ту слабую нить, которую когда-то потеряла, но доктор поставил графин на металлический поднос, и я вздрогнула, вновь посмотрев ему в глаза.

– Что тебе снится?

Мне пришлось облизать пересохшие губы, прежде чем рассказать:

– Я помню только темноту… Она заполнила все вокруг меня, – руки мои машинально затряслись, хотя сейчас я не чувствовала себя в опасности, но эти сны беспощадно тянули меня в бездну страха.

– Что дальше?

– В этой тьме я видела только… – я споткнулась, не решаясь рассказать правду, но доктор привлек мое внимание, подвинул стакан с водой ко мне ближе и кивнул, словно давая мне понять, что ему можно доверять. В этом я была не уверенна, он был не просто психологом, а психотерапевтом, способным надолго прописать меня в клинике для душевнобольных.

Словно прочитав мои мысли, доктор вновь сказал:

– София, ты можешь мне доверять…

– Я видела только глаза, – выговорила я машинально и вжалась в кресло, потому что вновь почувствовала, как страх пробирает меня изнутри. – Это были нечеловеческие глаза… Цвета меда.… Они смотрели на меня, даже нет, не так, – я забегала взглядом по полу в поисках нужных слов и быстро ответила: – Они смотрели мне в душу…

– И чьи, по-твоему, это были глаза?

«Глаза волка» – промелькнула мысль у меня в голове, но озвучить это я не решилась.

Я взяла стакан и отхлебнула прохладной воды. Пересохшее горло больно сконфузилось. Доктор не отводил от меня внимательного взгляда темных глаз, пока я делала глоток, и поставила стакан на место.

– Я не знаю, – вновь соврала я.

Доктор хмуро выдохнул. Он, как и я, наверное, устал. Сегодня был солнечный день, лето в самом разгаре. Окно за моей спиной освещало белоснежный кабинет, стены которого были и без того беспощадно белыми, а сейчас даже ослепляющими. В такой день торчать здесь ему не хотелось. Это было понятно с самого начала.

– Итак, – словно подытожил Сергей Викторович, – мы с тобой работаем уже полгода, но не сдвинулись с мертвой точки…

Его слова показались мне упреком, но оправдываться было бессмысленно, ведь это была правда. Полгода, которые для меня промелькнули как один день. Один, сплошной и очень долгий день, который был скудным на яркость и эмоции. Каждая секунда, которого давила на меня, как надгробная плита. Эти полгода я провела как домашняя мышь, запертая в стеклянном шаре. Жизнь протекала где-то там, за окном моей квартиры, за дверью, но я в ней не участвовала. Мне было больно, больно жить после всего, что произошло.

А что произошло? – спросите вы.

В ответ я лишь пожму плечами, потому что не помню, что случилось со мной. Что случилось со всеми нами…

– Кажется, привычные методы моей практики с тобой не работают… – сказал доктор и уселся поудобнее, в мягком кресле.

– Кажется, так, – выдохнула я, ощущая себя безликим существом, лишенным возможности вспомнить прежнюю жизнь.

Сергей Викторович – мужчина средних лет, с одутловатым лицом и маленькими темными глазками, спрятанными за окулярами толстых очков. Сегодня на нем был синий кардиган поверх белоснежной рубашки, черные классические брюки и начищенные с особой педантичностью ботинки с круглым носом. Он сидел в кресле напротив меня, закинув ногу на колено и уложив морщинистые руки замком поверх своей ноги.

И он был отличным психологом, как говорила моя мама, которая не теряла надежды, что моя прежняя жизнь вернется с былыми красками. А всего лишь надо было вспомнить то, что случилось полгода назад.

Но время шло, а шансы уменьшались…

Полгода каждодневной пытки и вопросов. Все спрашивали: мама, полиция, доктор… и я спрашивала саму себя: как же так вышло, черт подери, что я потеряла память? И, не менее мучивший меня вопрос: что случилось?

После аварии, которая произошла со мной и моими коллегами, врачи разводили руками, не давая гарантии, что моя память вернется. А между тем полиция отчаянно хотела сложить пазл воедино и понять, что случилось там, на московской трассе и куда пропали ребята. Ну и, конечно, как я оказалась в лесу, спустя месяц, в пригороде родного города, хотя уезжала в Москву с ними вместе?

Как бы я сама хотела бы в этом разобраться.

Нас было трое. В Москву мы ездили по поручению босса. Мы работали журналистами в «ВГТРК Вести» и должны были отснять репортаж про съезд нефтяных магнатов. Я, оператор Петя по прозвищу Жук и Рома Вахрин. Он был не просто моим коллегой, он был моим другом со школьной парты.

Сначала, как говорит полиция, они нашли машину со следами аварии. На месте катастрофы они так и не обнаружили следов ребят. Спустя почти месяц нашлась и я. Странно, но полиция сделала вывод, что ребята мертвы. Первое время я отказывалась в это верить. Это не могло быть правдой. Но вскоре я задалась, хоть мне и было невероятно больно, с ними согласиться.

– Ты выжила, София, – упрямо твердила мне мама, – и надо научиться жить с этим…

И это была правда. Все эти полгода я училась заново жить. Ведь, в отличие от Ромки и Пети, я была жива. Жива, вопреки всему, что бы, черт возьми, с нами ни произошло!

Я до сих пор не могла поверить, что их больше нет…

На глазах навернулись слезы, я сморщилась, чтобы не дать слезам прорваться. Доктор вдруг встал, я вздрогнула, посмотрев на него. Его глаза почти с вызовом смотрели на меня сверху. Наверное, он злился на меня, ведь мы и, правда, не продвинулись ни на миллиметр. Возможно, я была единственной его пациенткой, стену которой пробить у него не получалось. Его злость читалась на его лице, собственно, как и моя собственная злость на саму себя.

Он еще минуту смотрел мне в лицо, а после подошел к дубовому столу. Открыл верхний шкафчик и вынул оттуда что-то, что сжал в кулаке.

Сначала я решила, что это возможно таблетки, чем он пичкал меня первые месяцы нашей работы. Но, когда он сел обратно, то раскрыл сморщенные пальцы и, подцепив за веревочку небольшой металлический кулон, вытянул передо мной.

– Знаешь, что это? – спросил он.

Я отрицательно замотала головой.

– Это маятник, – пояснил доктор, смотря на меня глазами, в которых мелькнул странный и даже пугающий блеск. – Его используют для гипноза. Мы можем попробовать расшевелить твою память…

Я заглотила ком в глотке. То, что он не предлагает мне препаратов, это было, конечно, замечательно. От таблеток у меня часто болела голова и тошнило. Но гипноз…

– Как это работает?

– Я погружу тебя в транс, который позволит нам приоткрыть ту дверцу, которая захлопнулась после аварии…

Словно поняв его слова, я единожды кивнула. Страх, очевидно, проявился на моем лице, и доктор слабо улыбнулся, наверное, считая свою улыбку добродушной, но он ошибался. Она больше походила на оскал доктора Зло.

– Тебе не стоит бояться, София, – будто вновь прочитав мои мысли, отозвался доктор, – это, пожалуй, наш последний шанс узнать, что случилось с твоими друзьями…

Я зажмурилась, ощущая себя теперь не просто мышью в стеклянном шаре, а подопытной крысой. Про гипноз я слышала лишь из сериалов, и все они заканчивались плохо. Очень, очень плохо. В памяти вновь возникло лицо Ромки, отчего я вжалась в кресло и сцепила вспотевшие руки в замок, так крепко, что вскоре они онемели.

Я не могла оставить все как есть. Это было не просто несправедливо, а абсолютно нечестно. Мне удалось выжить, им нет! Я здесь, а мои друзья… Я даже не знаю где мои друзья! Я видела, как убиваются их родственники. Кто-то до сих пор не верит в версию полиции. Другие скорбят, не имея возможности даже похоронить их. И их пропажа, а точнее смерть, стала не просто трагедией, а жуткой и необъяснимой трагедией, свет на которую я просто обязана была пролить.

– Я готова, – я поразилась, каким решительным стал мой голос.

– Отлично, – отозвался Сергей Викторович, а когда я открыла глаза, он продолжил: – Тебе не стоит волноваться. Просто слушай мой голос и попытайся расслабиться…

Я, конечно, попыталась, но мое тело было больше похоже на камень. Через силу я расцепила руки и положила их на подлокотники кресла.

– Мы начнем с момента отъезда в Москву? – спросила я, оттягивая время.

– Давай начнем с самого начала, – предложил доктор и подался вперед, уперев руки на свои колени.

– А где то самое начало?

– Вот и узнаем, – ответил он. От его взгляда было не по себе, но я продолжала смотреть в его глаза, ища там хоть малую надежду на то, что после сеанса я не сойду с ума, – а теперь расслабься и закрой глаза…

Я плотно сжала рот и спустя секунду закрыла глаза. Веки мои подергивались то ли от нежелания такого метода то ли от волнения, но я старалась их не открывать.

– Сейчас сделай глубокий вдох, – тихим и умиротворяющим голосом попросил мужчина, и я повиновалась. – А теперь выдох…

Шумно выдохнув, я зажмурилась, ощущая, как мое тело сопротивляется.

– Услышь, как бьется твое сердце…

И правда, мгновение, и я почувствовала ритмичное биение своего сердца, поначалу оно билось быстро, словно торопилось, но с каждым новым вдохом и выдохом оно успокаивалось.

– Открой глаза и смотри на маятник, – попросил доктор.

Когда я распахнула глаза, то увидела, как металлический медальон ритмично покачивается из стороны в сторону. Я, не отводя взгляда, следила за его мерным движением.

– На счет три твои веки сомкнуться и ты погрузишься в сон…

Периферийное зрение ускользало, размазывая комнату и пухлое лицо доктора в серую массу. Я почувствовала, как мое тело онемело, а пальцы рук била паническая дрожь. И мне становилось страшно. Страшно, что я вновь провалюсь в тот сон и встречусь взглядом с хищными глазами. Я хотела оторвать взгляд и запротестовать, но у меня не получалось. И я услышала тихий, словно отдалённый, голос доктора:

– Раз… два… три…

Веки безвольно сомкнулись, и последнее, что я помню – это темнота, окутывающая меня и парализующая мой разум.

Глава 1

В классе царила звенящая тишина. Казалось, каждый с маниакальным усердием корпел над сочинением об Анне Карениной. Все, кроме меня…

В голове моей зияла бездонная пустота, словно чудовищный вакуум вырвал все мысли, оставив лишь гнетущее, раздражающее ничто. Отчаянно пытаясь выудить хоть искру воспоминаний из прочитанного летом, я проклинала себя за бездарно потраченные каникулы, где страницам школьной литературы не нашлось места.

– Она опять поругалась с Марком, – прошептала Верка за спиной, и меня пронзила острая боль.

Эти две болтушки начинали меня раздражать своей одержимостью запрыгнуть в мою душу, мою жизнь и мои отношения!

– Да они вечно ссорятся, – тихо отозвалась Даша, её соседка по парте. – Это фишка их отношений…

Я шумно выдохнула, надеясь заглушить их шёпот, дать им понять, что я слышу каждое слово, и меня совсем не радует то, что они обсуждают мою личную жизнь. Но Дашка была права, в последнее время наши отношения с Марком стали полем битвы. Вчерашний день не стал исключением, обрывая нити и без того натянутых чувств.

Марк… Я знала его с самого детства. Сначала он был просто соседом по парте, воровал мои карандаши и подкладывал кнопки на стул. Когда же наши отношения переросли во что-то большее? Кажется, прошла целая вечность с того момента…

Нам было лет по десять или одиннадцать, когда мы впервые поцеловались на школьных танцах. С того момента все вокруг решили, что мы созданы друг для друга. Кажется, и мы думали так же. И вот уже шесть лет мы вместе. Невероятно, ведь Марк был настоящим принцем – темноволосый, высокий, с ангельским лицом. А я… Я никогда не считала себя красивой, и ревность грызла меня изнутри, и, увы, не безосновательно. Все девчонки из школы, да и не только они, пожирали его глазами! Помню, в девятом классе даже молоденькая учительница английского, Мария Павловна, осыпала его вниманием, граничащим с непристойностью. Одноклассники смеялись, отпуская злорадные шуточки, но мне было не до смеха. Тогда, кажется, он впервые признался мне в любви, и я ответила взаимностью.

В тот момент я действительно верила в наши чувства, в светлое, чистое чувство, похожее на любовь. А сейчас…

Сейчас всё стало невыносимо сложно!

После девятого класса отец Марка перевёл его в элитную школу для золотой молодёжи. Решил, что простая школа – это слишком жалкое место для его «птенчика».

Марк особо не сопротивлялся, он был полностью зависим от отца. Говорил, что отец – его кумир, но я знала правду. Марк боялся потерять наследство, не мог представить себя обычным подростком без средств на существование, чем вечно грозил ему отец, ругая за очередную, уже не детскую шалость. Например, однажды он разбил папин «Порше», решив прокатить своих новых дружков. Тогда Марк отделался строгим выговором отца и лишился карманных денег на неделю.

Неделю! Которую он вёл себя божьим одуванчиком, возвращая расположение отца.

Марк всегда выделялся из толпы не только благодаря брендовой одежде, но и своим безграничным карманным деньгам, вызывая зависть у сверстников.

Помню, на мои пятнадцать он подарил мне плеер, который стоил дороже, чем новый компьютер, на который моя мама копила полгода. Да, мы жили очень скромно. Меня воспитывала только мама, работая на износ, чтобы хоть как-то свести концы с концами. И это лето я провела на подработках, чтобы хоть немного облегчить её ношу. Марк поначалу смеялся, потом злился, ведь мы начали всё меньше времени проводить друг с другом. А потом и вовсе поссорились. И он не понимал, почему в свои семнадцать, вместо того чтобы гулять и веселиться, я пропадаю на работе, в пыльной подсобке местной почты, раскладывая письма по коробкам.

И он никогда бы не понял.

Мы с мамой жили вдвоём в двухкомнатной хрущёвке, в не самом благополучном районе города. В отличие от Марка, чей отец построил огромный особняк на окраине, где комнат было больше, чем квартир в нашем стареньком доме.

И эта разница в быте стала еще более ощутимой. Возможно, это и стало одной из причин пропасти, разверзшейся между нами.

Но были и причины куда весомее. Его бесконечные вечеринки в отцовском особняке, когда родители уезжали за границу, а уезжали они, чуть ли не каждую неделю! На этих тусовках я чувствовала себя его ручной зверушкой, которую он демонстрировал своим новым друзьям, словно хвастаясь новой игрушкой.

– Как же тебе повезло с парнем! – твердили Вера и Даша, мои подруги, которые не пропускали ни одной тусовки Марка.

Но я не разделяла их восторга. Не чувствовала себя счастливицей, как могло показаться со стороны. Напротив, пафос и нарциссизм Марка вызывали у меня отвращение. Иногда хотелось влепить ему звонкую пощёчину, вытряхнуть из его кудрявой головы всю эту напыщенность, с которой он выставлял меня напоказ.

И только Ромка Вахрин, мой новый сосед по парте и лучший друг, понимал, что я чувствую и как мне некомфортно быть в центре внимания. Не только потому, что я не умела вести себя в этих кругах, а скорее всего, потому, что я просто не подходила на роль девушки Марка. Во мне не было ни любви к роскоши, ни страсти к дорогим напиткам, ни восхищения его новеньким «Мерседесом», подаренным отцом.

И когда я осознала, что такая жизнь не для меня, меня всё чаще стали посещать мысли о разрыве. Но я никак не могла найти подходящий момент, а когда он наступал, Марк, словно чувствуя это, снова становился прежним, заботливым и романтичным, отбрасывая свою надменность и пафос. В эти редкие минуты я вновь чувствовала, что нас связывает что-то настоящее. А потом всё повторялось снова…

Конечно, я могла бы отказаться от этих вечеринок, но меня терзали мысли о том, что Марк обязательно вляпается, в какую-нибудь историю. И, вопреки всему, я всегда присутствовала на этих шумных тусовках, где единственным спасением был Ромка. Часто мы сбегали в дальние комнаты огромного особняка и сидели в темноте, прихватив бутылку чего-нибудь крепкого. Признаюсь, это были самые душевные моменты. Мы смеялись, передразнивая новых одноклассников Марка и придумывая им смешные прозвища, пока Верка и Дашка тусовались с напыщенными парнями, ища то ли любовь, то ли неприятности.

– На кой черт тебе сдался этот говнюк? – однажды спросил Ромка, когда мы в очередной раз сбежали от громкой музыки и взглядов миллионеров.

Я задумалась. Спустя минуту Вахрин хохотнул, отпил виски и протянул мне бутылку, которую мы осушили уже на треть. Я печально улыбнулась тёмной жидкости:

– Не знаю, – честно ответила я. – Наверное, я всё ещё вижу в нём того самого Марка, мальчишку, который подпалил мне волосы в третьем классе и…

– Если бы я знал, что девчонкам нравится такая жесть, не стал бы приглашать их на свидания, – хохотнул Ромка, и я не удержала улыбку, хотя смеяться было не над чем.

Действительно, наши отношения становились всё сложнее, и единственное, что нас держало вместе – это привычка. И я каждый раз думала, что всё можно вернуть. Отмотать, как любимую песню на том самом плеере. И я ждала, ждала, будто всё ещё верила, что вскоре все станет как раньше. А может, просто боялась что-то менять…?

Я вновь посмотрела поверх голов одноклассников. Многие уже исписали не один лист, описывая трагедию Карениной, другие, как и я, сидели перед пустыми тетрадями, отчаянно пытаясь вспомнить сюжет. Я мысленно улыбнулась – я не буду единственным, кто завалит это эссе.

Что ж, перспектива остаться после уроков с учительницей литературы не так уж и плоха, если это будет отличным поводом не ехать на очередную вечеринку Марка.

Я представила, как нахмурится его лицо, когда он узнает, что какая-то Каренина стала важнее, чем он, и усмехнулась. Когда он злился, его лицо покрывалось красными пятнами и становилось похожим на помидор. Это меня всегда смешило. Это было хоть каким-то проявлением человечности в нём.

– Эй, Белка, – Дашка толкнула меня в спину ручкой. – Может, вы с Марком помиритесь, и мы снова попадём на его вечеринку?

– Не мечтай, – прошептала я, не оборачиваясь.

– Ну, – протянула Верка, и я почувствовала её взгляд. – Почему косячит Марк, а отдуваемся мы?

Понятно, девчонки хотели попасть на тусовку, даже если для этого мне придётся помириться с ним – парнем который меня чертовски обидел!

– Манипулировать дружбой – это так… мелко, – вспыхнул Ромка, отрываясь от сочинения.

– Мелко – это когда ты все еще девственник в семнадцать лет! – огрызнулась Верка, и я не удержала смешок.

Валерия Борисовна бросила на меня строгий взгляд.

– Белкина, – сказала она. – Я рада, что судьба Анны Карениной не кажется тебе тривиальной, раз ты так довольна. Или ты уже закончила?

По классу прокатился смех. Я сглотнула и взглянула на свой пустой лист.

– Почти… – соврала я, ощущая, как учительница буравит меня взглядом, пытаясь прочесть моё сочинение на моём лице.

Но оно было таким же пустым, как и тетрадь.

Валерия Борисовна оторвалась от меня и оглядела класс, а спустя секунду вновь погрузилась в чтение второсортного романа, которые она так любила, но прятала за обложку российской классики.

Я обречённо вздохнула и вновь уставилась в свою пустую тетрадь, предчувствуя, какой будет моя годовая оценка по литературе.

Краем глаза я заметила, как Ромка достал что-то из тетради и сунул мне под руку:

– Только потому, что мы друзья, – прошептал он и улыбнулся, когда я взглянула на него. – Поблагодаришь потом…

На листочке были краткие выдержки из книги, которые он припас для себя. Он учился лучше всех в классе, пожалуй, даже лучше, чем кто-либо в параллели. И это было странно, учитывая его равнодушие к знаниям. Верка и Дашка даже дали ему прозвище – Задрот. Он знал об этом, но, кажется, не обижался.

Кто-то мог бы подумать, что иметь такого друга – это замечательно, но Ромка почти никогда не давал мне списывать. Это был первый и, вероятно, последний жест его доброй воли.

Он недовольно сморщился, наблюдая, как я принялась переписывать его конспект в свою тетрадь, и прошептал:

– Ты хоть своими словами перепиши!

Я лишь слабо улыбнулась и принялась вчитываться в его ровный и красивый почерк.

– Да что ж такое! – возмущалась Дашка за моей спиной. – А мне даже глазком взглянуть не дает!

Следующие двадцать мучительных минут урока я пыталась собрать воедино ускользающие мысли, списанные со шпаргалки Вахрина. Но тщетно. И дело было не столько в судьбе Карениной, хотя, признаться, ее терзания трогали меня меньше всего. Куда больше волновала моя собственная участь. Последний год в школе, словно приговор навис надо мной, а впереди маячили итоговые экзамены и поступление в колледж. Целая бездна неизвестности…

Звонок, хриплый и надтреснутый, словно предсмертный вздох, прокатился по школе. Класс опустел в мгновение ока, пока я судорожно запихивала злополучную шпаргалку в рюкзак. Валерия Борисовна, сощурив глаза, бдительно следила за учениками, словно ястреб за добычей, не позволяя ни одному забыть сдать эссе. Я дрожащей рукой сунула свою тетрадь, зарыв ее поглубже, в уже образовавшуюся кипу, надеясь, что когда учительница доберется до моего сочинения, ей настолько опротивеет это занятие, что она не станет вчитываться в то, что я наваяла.

Едва я выскользнула из душного класса, Верка и Дашка, словно вихрь, подхватили меня с двух сторон и поволокли в самую гущу учеников, которые торопливо протискивались сквозь узкие проходы школьного коридора.

– Мы просто обязаны пойти на эту вечеринку! – пропела Дашка прямо мне в ухо.

– К тому же, Марк обещал прокатить нас на своей новой тачке! – заликовала Верка с другой стороны.

Я демонстративно закатила глаза и глубоко вдохнула спёртый воздух лестничной площадки.

– Ну, не будь такой букой! – вновь заныла Дашка. – Мы же лучшие подруги!

– Да идите вы без меня, в конце концов, – выдавила я.

– Это будет странно… – пробурчала Верка.

– И без тебя там будет смертная тоска… – надулась Дашка.

– Как и все двадцать раз до этого, когда вы даже не заметили её отсутствия, – проворчал Ромка, идя следом за нами.

И он был прав. Ни разу они не заметили, как мы с Ромкой сбегали с этих вечеринок и прятались в дальних комнатах, словно затравленные зверьки. У них были дела куда важнее моих расстроенных чувств. Да и обременять их своими сердечными тайнами я не хотела. Поэтому я и не обижалась. Они были по-настоящему счастливы, утопая в этом океане гламура и красивых парней. А я… я предпочитала компанию Ромки, порой нудного и любопытного, но всегда такого необходимого.

Мы и правда сдружились. Назло ревности Веры и Даши, и еще большей ревности Марка. Однажды он даже не постеснялся спросить Ромку в лоб:

– Что ты вечно вокруг неё вьёшься?

Мы с Вахриным переглянулись, словно кролики, увидевшие удава. Но Ромка не робкого десятка.

– Хоть кто-то должен составить ей компанию, пока ты развлекаешь своих напыщенных дружков!

Марк покраснел от макушки до пят, что-то буркнул себе под нос, но не ответил. А Ромка, видимо, посчитал словесную дуэль выигранной и стал еще чаще появляться рядом со мной. Назло Марку, конечно. Но мне хотелось верить, что ему просто приятно моё общество. И это было взаимно!

Вахрин, казалось, был единственным человеком в моей жизни, кто знал меня настоящую. Знал все мои секреты, даже самые сокровенные тайны, и никогда не выдавал их. В отличие от моих болтливых подружек. Но, даже зная их слабость, я всё равно любила их. Каждую по-своему.

Вера Вахрушева – школьная всезнайка, ни одна сплетня не могла проскользнуть мимо её ушей. Я всегда поражалась, как её маленькая головка, под копной рыжих кудряшек, может вмещать в себя все новости не только нашей школы, но и целого района, а может, и всего города! Но за этой беспечностью скрывалась ранимая душа, которую она показывала редко и только в отсутствие Ромки. Они терпеть друг друга не могли. Она считала его занозой в заднице, а он её – законченной стервой.

Ну, и четвёртая в нашей компании – Дашка Лекомцева. Тихая скромница, которую перевели к нам в школу пару лет назад. До встречи с нами она была настоящей серой мышкой. Конечно, она очень изменилась за это время. От серой мышки осталось только прозвище (не будем его озвучивать) и милое пухленькое личико с голубыми глазками и белокурыми волосами. В прежней школе она была отличницей, по словам её мамы, а сейчас пятёрки в её дневнике украшают лишь пропуски. Но мама Даши, на удивление, была довольна. Она часто говорила, что очень переживала, ведь её единственная дочь была заложницей книг, а на улицу выходила два раза в день: по дороге в школу и обратно. Им даже пришлось завести собаку – добермана с милой кличкой Лютик, совершенно не подходящей этому злобному зверю. Но даже Лютик не мог вытащить Дашку на улицу чаще. А сейчас наша Мышка радует свою маму тем, что пропадает с нами. Вот только если бы она знала, чем мы занимаемся…. Сомневаюсь, что она бы осталась довольной.