Наш Андрей. Сборник воспоминаний об А. Г. Карлове

Рисунок Виталия Подвицкого

Сердечный друг

Есть такое, можно сказать, старорежимное выражение – «сердечный друг». Его сейчас уже почти не употребляют. Но, когда я принялся за воспоминания об Андрее Карлове и задумался, как их назвать, это первое, что пришло в голову. Именно таким – сердечным, душевным другом для меня он был и навсегда остался.

Мы были очень близки. Таких тесных и доверительных отношений как с ним, у меня ни с кем больше не было. Он про меня, а я про него знал то, что не знал и уже никогда никто не узнает.

Его трагический уход потряс, разорвал все мое существо, можно сказать, в клочья. После убийства прошло уже больше семи лет, но и сейчас, когда пишу эти строки, ничего не могу с собой поделать – душат слезы, а горло сжимает спазмом.

Я познакомился с Андреем, когда поступил на первый курс МГИМО. Он тоже учился на факультете МЭО, тоже с корейским языком, но на два года старше. В институте общались мало – только на общефакультетских или общекорейских мероприятиях.

В Пхеньян и он, и я приехали сразу после выпуска, поэтому, когда у меня первая командировка в Торгпредстве только начиналась, у него в Посольстве она уже подходила к зениту. Все это происходило в 1978–1983 годы.

Андрея выбрали секретарем объединенной комсомольской организации, и как-то вполне естественно он воспринимался новичками как старший товарищ, хотя разница в возрасте была всего один-два года. Точно так к нему относились и молодые ребята – члены молодежных организаций посольств братских стран. Помню, самые теплые отношения у нашего комсомольского вожака были с болгарином Георгием Янчевым (Марина до сих пор с ним общается) и четой Ольгой и Петром Экклоф из ГДР.

В Посольстве был музыкальный ансамбль «Надежда». Пытались привлечь Андрея с Мариной – не получилось, они приходили к нам на концерты только в качестве зрителей. Ни разу не слышал, чтобы Андрей пел – у него, похоже, это не очень хорошо получалось, и он это знал. Правда, один раз, когда шла уже наша вторая командировка, в общем мужском хоре (был еще женский) поучаствовать ему все же пришлось – супруга Посла объявила сбор, и увильнуть было невозможно. Андрей просто стоял и беззвучно открывал рот.

В нашем Посольстве всегда было много спорта, и Карлов тоже выходил на футбольную и хоккейную площадки, где у него было свое вратарское амплуа. Играл самоотверженно, не раз уходил домой с синяками и ссадинами. Но от всего, что связано с бегом-прыгом, он сторонился – не позволяла хроническая заложенность носа. Марина, конечно, лучше знает, но, кажется, это было связано с какой-то аллергией.

Можно сказать, что «окончательно и бесповоротно» наша дружба с Андреем состоялась во вторую командировку, которая у меня началась в 1986 году, а у Андрея чуть раньше. Тогда мы стали общаться гораздо чаще, поскольку я приехал в Пхеньян уже не по линии Торгпредства, а в качестве первого секретаря – представителя Союза советских обществ дружбы (ССОДа), и не просто сидел в главном здании Посольства, а в одном с ним кабинете на втором этаже. Тогда мой кульбит из внешторговцев в дипломаты, причем первым секретарем, у многих кадровых МИДовцев вызвал, скажем так, сложные чувства. Но не у Андрея, который, будучи старше и только-только получив «второго», казалось бы, мог обижаться. Я ни разу этого не почувствовал. Когда посольская молодежь – мои ровесники или чуть старше, кто еще атташе, кто третий-второй секретарь, по традиции собрались за столом по случаю моего приезда, Андрей, помнится, объявил начало мероприятия: «Ильдын согигван тонджиккесонын хюсикхаго-кесимнида!» – «Уважаемый товарищ первый секретарь изволят расслабляться!» Корееведы поймут, в чем «соль». Звучало очень смешно.

Это был настоящий, добрый, без всякой задней мысли юмор Андрея, которым он привлекал всех и каждого – от своих друзей-товарищей до лидера северокорейского государства.

Мы с ним вообще в бесконечных приколах-розыгрышах часто использовали корейскую тему. Когда наши и по сей день молодые и прекрасные супруги были двадцати-тридцатилетними девчонками, мы с Андреем, насмотревшись корейских фильмов (советского телевидения у нас тогда не было), между собой обращались к ним «ныльгысин хальмонимккесо» – «старенькая бабулечка» – эта шутка тоже понятна для тех, кто знает пхеньянскую действительность. Ржали дураки, как сумасшедшие.

После того как в клубе показали «Покровские ворота», где к главным героям в гости приходят супруги Орловичи, мы с Таней стали называть Карловых «Карлевичами». Мы тогда часто ходили к Карлевичам в их двухкомнатную квартиру в посольской пятиэтажке, а Карлевичи в свою очередь так же часто приезжали к нам в Восточный Пхеньян, где у ССОДа был свой домик с баней и бассейном. Наша Аня и их Гена только-только начали ползать, мы их усаживали на одеяле на газоне, оставляли под присмотром Тани и Марины, а сами парились до изнеможения. Потом, когда дети пошли, мы с Андреем, пока жены занимались домашними делами, «наворачивали» с малышней круги по орбите Посольства (я к тому времени вернулся в Торгпредство, и мы жили на «основной территории»).

В служебном кабинете наши столы стояли вплотную друг к другу, чтобы сидеть лицом к лицу и быть не на противоположных концах комнаты, а рядом. Творили, можно сказать, упоенно, иногда часами не поднимая головы и не разговаривая – творили бесконечные информационные и аналитические справки. Прерывались, чтобы передохнуть и побалагурить нечасто и ненадолго.

Поражался теми тщательностью и системностью, с которыми Андрей подходил к порученному делу. По распределению обязанностей он вел участок внешней политики КНДР. Компьютеров тогда, естественно, не было, поэтому все приходилось писать от руки, а досье вести в «бумажном» виде. У Андрея на полках в шкафу все было расставлено в идеальном порядке, любая информация, касавшаяся его темы, фиксировалась, дублировалась по разделам, заносилась в реестр. Поэтому каждая подготовленная им бумага содержала доскональный анализ, основанный на фактах, каждый вывод подкреплялся солидной доказательной базой. Послы (Г. А. Криулин, Н. М. Шубников, Г. Г. Бартошевич) часто ставили их нам в пример. Кстати, мы неизменно были первыми читателями каждой из бумаг, выходивших из нашего кабинета, – я читал его справки, он – мои. Поскольку я только-только начинал свою МИДовскую карьеру и не сразу научился излагать мысли на ведомственном «мидише», Андрей часто подправлял мои излишне эмоциональные опусы (на мне был весь комплекс двусторонних гуманитарных связей).

Каждый входящий в наш кабинет видел две пришпиленные к кромке служебных столов надписи: «начальник левого стола уважаемый товарищ Карлов» и «начальник правого стола уважаемый товарищ Мацегора». В Посольстве на третьем этаже тогда шел ремонт, и к нам по очереди подселяли тех, к кому заходили штукатуры-маляры. Для таких гостей мы с Андреем разработали «Правила временного пребывания в кабинете уважаемых товарищей Карлова и Мацегоры», где прописывалось то, что позволялось и что было запрещено временным постояльцам. Было, например, разрешено любоваться светлым обликом начальников двух столов, конспектировать их мудрые мысли, проводить среди членов своей семьи работу по прославлению заслуг двух уважаемых товарищей. Запрещалось дремать, когда мы давали ценные указания, сидеть, когда мы входили или выходили из кабинета и т. д.

Друг над другом мы шутили постоянно. Каждое утро на книжном шкафу вывешивались два новых «дацзыбао» – мой и его. Очень жалею, что почти ничего из этого не сохранилось – карловские призывы-лозунги по моему поводу заставляли покатываться со смеху не только меня, но всех друзей, кто специально по утрам заходил к нам, чтобы ознакомиться с очередным шедевром. Помню, один из таких, связанный с моей тогдашней специализацией: «Мацегора, руки прочь от нашей дружбы!». Я, в свою очередь, однажды прошелся по трепетному отношению Андрея к собакам и кошкам: «Призовем к ответу мучителей животных».

У Карловых домашние питомцы были всегда. Зимой, кажется, 1988 года заболел старый карловский фокстерьер Джерик. Марина находилась по делам в Москве, и Андрей сам занимался его лечением, делал все, что в условиях Пхеньяна было возможно, возил в зоопарк к единственному здесь ветеринару, но безуспешно. Пес умер, но пока он отходил, Андрей все последние часы был рядом, разговаривал с ним, держа за лапу. Это он мне, чуть не плача, рассказал рано утром, когда позвонил с просьбой помочь похоронить пса. Сейчас в Посольстве есть маленькая делянка, где мы хороним своих кошек и собак, а в те далекие годы для этого приходилось выезжать за город. Машин в Посольстве было мало, второму секретарю колеса были не положены, а у меня они имелись. Все надо было сделать быстро, чтобы к началу рабочего дня вернуться на службу. Я подъехал к посольской пятиэтажке, когда еще только светало. Андрей вышел из подъезда, прижимая к себе тельце Джерика, облаченного во что-то типа савана, – мой друг, не державший до этого иголки в руках, сам сшил его для своего любимца. Мы молча проехали по дороге в Вонсан километров двадцать, остановились у небольшого леска. Андрей взял из багажника припасенную мной лопату, Джерика. Потом по колено в снегу в костюме и офисных туфлях пошел за деревья. На предложение помочь выкопать могилку он ответил отказом. «Я, – говорит, – должен сделать это сам». Место, похоже, было выбрано не близко, поскольку звук ударов лопаты по мерзлой земле раздавался откуда-то издалека. Прошло, наверное, минут двадцать. Вернулся продрогший, весь мокрый, грязный с ног до головы, – надо, мол, было копать поглубже, чтобы звери кости не растащили. Много лет спустя мы с ним пытались найти это место, но леса там уже не было, везде росла кукуруза.

У меня любимая собака Кейси появилась относительно недавно, поэтому карловские переживания я воспринимал с пониманием, сочувствием, но, честно говоря, без особого экстаза. А вот история с котом меня сразила наповал. Карловы, когда они возвращались после крайней командировки в Пхеньян, увезли с собой в Москву не только очередную собачку, но и подобранного Андреем в посольском гараже парализованного кота со сломанным позвоночником. В квартире на Фестивальной улице коту, который ни ходить, ни даже стоять не мог, определили лежаночку, где он постоянно пребывал, и куда ему приносили еду. Хотя кормила кота Марина, своим хозяином и спасителем он считал Андрея. Всякий раз, бывая у них в гостях, мы с моей Таней не уставали поражаться, с какой почти человеческой любовью кот смотрел на Андрея, как он изо всех сил старался подставить свою мордаху под его ладонь, изгибался всеми своими переломанными костями и мурчал. Раньше я думал, что котам-кошкам, которые гуляют сами по себе, чувство благодарности не свойственно. Выходит, ошибался.

Повальное увлечение дипломатов Посольства охотой Андрея затронуло лишь «по касательной». Я был и остаюсь фанатом этого вида отдыха, в те годы уезд Санвон, административно относящийся к корейской столице, но расположенный в предгорьях, в охотничий период ноября-февраля видел меня чуть ли не каждую субботу. Андрей ездил со мной всего раз пять. Впрочем, добыча дичи для него не была главной целью. Он любил побродить с ружьецом по сопочкам, подышать воздухом. Но главное – покашеварить у машины, пока я «бороздил просторы» охотничьего района. Его коронным блюдом был суп, который он готовил мастерски. Причем не только на «пленере», но и в домашних условиях. Все ингредиенты Андрей собирал и обрабатывал заранее – оставалось только разжечь горелку, поставить на нее кастрюлю, налить воды и загрузить все припасенное. Я возвращаюсь с добычей (или без нее), а он говорит: «Бросай ружье, садись. Я приготовил чудеснейший супчик». Это карловское «чудеснейший» я слышал от него очень много раз. И сам теперь, если понравилось какое-то блюдо, говорю, что оно «чудеснейшее».

Карлов вообще любил готовить. Когда в 2006 году (он тогда был послом, я у него – советником-посланником) мы оба остались в Пхеньяне без жен, которые в Москве занимались детьми, наши субботние посиделки нередко сопровождались копчением рыбы под его руководством. Незадолго до этого иностранцам было, наконец, разрешено посещать рынок «Тхонъиль» (благодаря, кстати, санкции, которую руководитель КНДР дал по просьбе Андрея), где тогда было, да и сейчас имеется в продаже очень много разной морепродукции. Андрей путем проб и ошибок убедился, что самая вкусная копченая рыба – это селедка. По сей день, когда в Посольстве мы устраиваем товарищеские пикники с участием корейских друзей, подаем на стол копченую селедку «по-карловски».

Много сказано о встречах Андрея с Ким Чен Иром. Все началось, когда руководитель КНДР был с первым визитом в России в августе 2001 года. Наш Президент представил ему Карлова в качестве нового российского посла, попросил относиться к нему как к своему личному представителю. Поначалу лидер воспринимал Андрея сугубо «протокольно» и официально, приглашал к себе в резиденцию только по особо важным рабочим вопросам. Однако уже через несколько таких встреч дипломатический «ледок» растаял. Их общение приобрело неформальный, товарищеский характер. При этом хотел бы отметить, что Андрей всегда очень хорошо чувствовал грань, которую послу в контактах с лидером другого государства переходить нельзя, никогда не позволял себе ничего лишнего ни в разговоре, ни в поведении. Вместе с тем держал себя очень естественно и достойно. Ни разу он не сделал попытки что-то доказать, в чем-то переубедить Полководца (так Ким Чен Ира корейцы, да и мы тоже, называли между собой), понимал, что это невозможно. Излагал российскую позицию по самым острым проблемам международной политики, которая в тот период далеко не всегда совпадала с подходами Пхеньяна, сдержанно и вместе с тем весомо. Его юмор, нередко помогавший «разруливать» достаточно сложные ситуации, Ким Чен Иру был по душе. Что же касается время от времени затрагиваемых Андреем текущих больших и малых технических вопросов, то их лидер государства, будучи в хорошем расположении духа, решал как бы походя. Так было с упомянутым выше разрешением посещать рынок, с установкой в нашей дипмиссии стационарного канала интернет-связи (мы в этом смысле в Пхеньяне были первооткрывателями).