Лис, Сова и город лжи

Глава 3. Падение

Сольвейг. Имя было странным и вычурным, оно будто сошло со страниц какой-то древней пьесы. Сейчас оно совершенно не подходило этой перепуганной девчонке.

Сначала она кое-как спустилась вместе с Рейном по Длинной лестнице, панически цепляясь за перила и с опаской примеряясь своими нарядными туфлями к каждой потрескавшейся истёртой ступени. Сто пятнадцать ступеней превратились в вечность, но Рейн из вежливости старался не очень закатывать глаза.

Теперь девчонка семенила рядом с ним, кутаясь в своё пальто уродско-розового цвета, как в броню – чистенькую и дорогую броню против окружающей разрухи. Шла, вся сжавшись, и только головой крутила, а её глаза, огромные и тёмные, так и метались по сторонам, выхватывая из тумана Нижнего Фрихайма облупленные фасады, граффити-иероглифы, ржавые пожарные лестницы. Каждый шорох, каждый окрик из-за угла заставлял её вздрагивать. Да, в люксовых антуражах «Гипериона» девчонка выглядела уверенной в себе и даже высокомерной, но сейчас она ни капли не была похожа на «Сольвейг», она была похожа на маленькую взъерошенную сову с огромными глазами.

(здесь и далее Artflow)

Рейн едва сдерживал ухмылку. Ему нравилось её смятение. Нравилось, что её вылощенный стерильный мирок трещал по швам от одного только запаха его района: сырой от постоянного тумана штукатурки, прогорклого масла из рыночных ларьков и металлической стружки из заводских цехов неподалёку.

Эта Сольвейг так забавно липла к нему – как к единственному знакомому человеку среди новой и пугающей обстановки. Но Рейну нравился её взгляд, когда она смотрела на него, – с затаённой надеждой, что он защитит в случае чего. Тогда, в книжном, девчонка смотрела на него как на равного, без презрения. Но сейчас она смотрела на него снизу вверх – как на сильного и авторитетного парня, как на последнюю надежду среди хаоса.

А ещё от перепуганной «совы» Сольвейг пахло духами – но не той мерзкой лавандой, от которой свербело в носу, а чем-то фруктовым, лёгким и летним. И этот запах Рейну почему-то нравился, хотя парень скорее отгрыз бы себе язык, чем признался в этом кому угодно, а уж тем более ей.

На стене у входа в «Осколок» ветер трепал лист бумаги с написанным от руки расписанием. Рейн подошёл к будке кассы, где в маленьком окошке виднелась сонная тётка лет пятидесяти.

– Два на «Лезвие», – буркнул он, шлёпнув на стойку мятую купюру – самого крупного достоинства из всей его заначки.

Кассирша протянула сдачу и билеты. За плечом Рейна послышался тихий изумлённый вздох, и парень оглянулся. Оказалось, что Сольвейг смотрела на эти два листочка тонкой бумаги с плохой печатью – с таким восторгом, словно это было сокровище.

– Ничего себе! – она осторожно взяла в руки свой экземпляр. – У нас таких сто лет как нет. Это же настоящий винтаж…

– Вы, богачи, такие странные, – фыркнул Рейн и толкнул дверь в кинотеатр.

Внутри «Осколка» пахло старым бархатом, пылью и попкорном, который здесь до сих пор делали на настоящем масле. Рейн щедро купил порцию: пусть девчонка не думает, что он совсем уж нищий и вот-вот помрёт с голоду.

Зал был погружён в полумрак, и в луче света от прожектора плясали искры пылинок. Сольвейг было сделала пару шагов самостоятельно, но, споткнувшись, быстро сдалась и вцепилась в руку Рейна – как маленькая птичка своими тонкими когтистыми лапками.

Они сели. Рейн сунул в руки девчонке высокий стакан с попкорном.

На экране поплыли вступительные титры под меланхоличную музыку, но туда Рейн почти не смотрел, потому что видел фильм уже не раз. Он смотрел на девчонку – ожидая реакции. Не ошибся ли он в ней?

Сольвейг постепенно расслаблялась, её лицо больше не выглядело таким напряжённым и испуганным. Сейчас она увлечённо, не отрываясь, смотрела на экран, и в её глазах отражались огни бескрайнего футуристического города, а на слегка приоткрытых губах то и дело мелькала улыбка. Изначально Рейн подозревал, что девчонка лишь для вида строила из себя «крутую бунтарку», разбирающуюся в запрещёнке, но нет: было видно, что она в самом деле слышала об этом фильме и теперь рада увидеть его воочию.

Шли минуты. Казалось, что Сольвейг полностью растворилась в событиях фильма, погрузилась туда с головой, на автомате отправляя в рот зёрна попкорна, и в этом была какая-то прямолинейная, детская искренность, которая завораживала. Рейну всегда казалось, что благонадёжные вообще не умеют чувствовать – только махать банковской картой направо и налево, покупая и покупая, – к тому же постоянно играют на публику. Но эта девчонка действительно не притворялась и не играла. Рейн и сам чувствовал её эмоции – это было по-настоящему.

Фильм закончился. Они вышли на улицу. На небе разошлись тёмно-серые тучи. В октябре северное солнце висело низко, но светило всё ещё ярко, сейчас его лучи позолотили мокрый асфальт и заблестели в лужах. Один из лучей отразился от окон, ударил прямо в лицо Сольвейг, и девчонка смешно прищурилась.

– Ну что, проводить? – спросил Рейн, ревниво наблюдая за её реакцией.

Ему хотелось, чтобы сегодняшний день Сольвейг понравился. Чтобы она поняла, насколько Низ интересный, красивый – и ничуть не хуже их глянцевых торговых центров и выстриженных по линеечке парков. Чтобы она пожалела о том, что встреча подошла к концу.

Сольвейг и в самом деле вздохнула, её плечи поникли. Да, приключение было окончено, пора было возвращаться наверх и надевать маску приличной девушки.

– Или… – протянул Рейн с намёком, – показать тебе одно классное место, откуда виден весь район? Совершенно бесплатно, в отличие от ваших обзорных площадок.

Сольвейг непонимающе хлопнула глазами.

– Крыша, – пояснил он.

Рейн видел, как внутри девчонки борются страх и любопытство. И почувствовал необъяснимое удовлетворение, когда она кивнула, сжав кулаки. Он всё же оказался прав, позвав её вниз.

Они пришли к старому расселённому общежитию – высокому бетонному уродцу с выбитыми стёклами и разноцветными от граффити стенами. Девчонка и тут не отступила. Подъём по сумрачной, местами обрушившейся лестнице стал очередным испытанием, но Сольвейг, к удивлению Рейна, не визжала, не плакала и не требовала вернуться. Она шла за ним шаг в шаг и, хотя парень слышал каждый её испуганный вздох, всё же добралась до крыши.

Вид отсюда на сто процентов стоил всех усилий. Весь Нижний Фрихайм лежал у их ног: тёмно-серое полотно из бетона и кирпича, тонущее в сизой дымке тумана. Слева, где на холме вздымались небоскрёбы Верха, вспыхивали неоновые рекламы, а справа, далеко на востоке, поблёскивала извилина реки Лаген1[1].

Рейн и Сольвейг молча смотрели, как короткий осенний закат на минуту окрасил стеклянные башни Верхнего Фрихайма в огненные цвета – и осыпался серым пеплом. Как ни странно, тишина не казалась неловкой.

– Спасибо, – тихо сказала Сольвейг, глядя, как дома внизу всё больше тонут в сумерках. – За фильм. И… за это. Я и в самом деле никогда не видела ничего подобного.

– За «это» ещё рано благодарить, – хмыкнул Рейн, наблюдая, как тут и там на линиях улиц тускло вспыхивают оранжевые огоньки фонарей. – Может, я тебя сейчас украду и продам на органы.

Девчонка фыркнула, и этот звук был таким неожиданно естественным, что Рейн посмотрел на неё.

– Сомневаюсь. Для этого не было необходимости лезть сюда.

Парень поднял бровь. Смотрите-ка, этот большеглазый совёнок уже не выглядит таким перепуганным и даже чего-то умничает.

– Ладно, не продам, – согласился он. – Слишком много возни. Кхм. Что скажешь про кино? Это твоя первая запрещёнка?

Сольвейг пожала плечами:

– Из фильмов – да.

– Ого-о… – с улыбкой протянул заинтригованный Рейн. – А что ещё было?

Она вздёрнула нос уже знакомым ему движением и сказала с заметной гордостью:

– Книги. Их проще скачать и спрятать. В двенадцать я скачала «Пролетая над гнездом кукушки» на школьный планшет в библиотеке. Спрятала в корневые папки. Всё боялась, что найдут и вычислят меня по камерам, неделю не спала. Но ничего не было.

Рейн рассмеялся – коротко и глухо.

– Дерзко. А зачем?

– Было интересно посмотреть, за что могут запретить.

– Тебе надо фильм ещё глянуть, он офигенный.

– Его тоже у вас показывают?

Девчонка изо всех сил старалась выглядеть незаинтересованной, делала вид, что внимательно разглядывает улицы внизу, но Рейну нравились намёки и обещания, прячущиеся в её словах.

– Пока нет. Но если будет – дам знать.

– Как? – она взглянула на него удивлённо. – Ты же отсюда не можешь мне позвонить.

– Пф, что-нибудь придумаю. Тегну на асфальте перед твоим окном.

– Что такое «тегну»?..

– Ну, напишу тебе что-нибудь. В окно посмотришь – а там написано: «Сольвейг, пошли в кино, завтра в пять, место обычное, не опаздывай, ждать твоё королевское высочество не буду». – При виде детского удивления в её больших распахнутых глазах Рейн рассмеялся. – Да ладно, не прям так. Просто знак какой-нибудь. У вас же, небось, асфальт не портят, так что сразу догадаешься, что это я.

На всякий случай Сольвейг уточнила:

– За хулиганство штрафуют, – с таким видом, словно действительно думала, что он не в курсе.

Парень лишь усмехнулся в ответ. В голове мелькнула мысль, что за сегодняшний вечер он улыбался больше, чем за всю предыдущую неделю. А может, и за месяц, который выдался так себе.

Они помолчали, глядя на огни города – редкие и тусклые в Нижнем Фрихайме и сливающиеся в целые неоновые полотна в Верхнем.

– А у тебя? – спросила Сольвейг. – Какая была первая книга? Тот самый идеальный экземпляр, ради которого захотелось рискнуть.

Вопрос застал Рейна врасплох. Он не привык, чтобы его спрашивали о вкусах или воспоминаниях.

– «Мастер и Маргарита», – ответил наконец. Он никому не рассказывал, что ту, самую первую книгу до сих пор прячет в импровизированном сейфе в своей комнате, вместе с денежной заначкой. – Там тоже… – запнулся Рейн, не зная, как в двух словах обрисовать сюжет. – Такая же система, как у нас. Правила, контроль, и нужно соответствовать. А один писатель не вписывался в эти правила. И он…

Рейн умолк, не зная, что сказать дальше. «Сошёл с ума»? Человека, незнакомого с сюжетом, подобное описание, скорее, оттолкнёт. Тем более – благонадёжную девчонку, которой, наверное, больше интересны любовные романчики, чем пронзительные размышления о судьбе творца.

Но Сольвейг кивнула – очень серьёзно и по-взрослому.

– «Рукописи не горят», – процитировала она тихо.

Рейн остолбенел. Её слова были как удар током. Она знала. Она читала – тот самый роман, который он все эти годы хранил в своей комнате.

– Ты… – он умолк, так и не найдя подходящих слов. Все они казались пустыми и не выражающими глубины его чувств.

– А у меня, знаешь… – смущённо затараторила Сольвейг, избегая его взгляда. – В детстве была одна книга. От дедушки осталась, совсем старая, потрёпанная. Там была сказка про хитрого лиса. Его звали Рейнар, – она смущённо улыбнулась, смазав взглядом по лицу парня. – Он всё время устраивал какие-то проделки, обманывал, воровал… Ой. – Сольвейг резко оборвала себя и густо покраснела.

Рейн посмотрел на неё – на этот румянец, вспыхнувший на её бледных щеках, – и что-то в его груди шевельнулось. Но не агрессия и не уязвлённое самолюбие. Что-то другое, беззлобное.

– Рейнар, значит, – протянул парень, и уголок его рта дрогнул в усмешке. – Хитрый и неприятный. Ещё и вор к тому же.

– Я не это имела в виду! – воскликнула Сольвейг и спрятала лицо в ладонях. – Прости. И он вовсе не был «неприятным», я любила эту книжку. Он был… обаятельным. И ещё мне казалось, что ему одиноко. Поэтому он и устраивал всё это – чтобы на него обратили внимание.

Рейн только хмыкнул в ответ.

Наступила пауза. Где-то внизу засиренила машина скорой помощи.

Налетел порыв ветра, и Сольвейг поёжилась. Теперь, когда солнце скрылось за горизонтом, стало как будто ещё холоднее. Пора было уходить. Рейн кивнул на выход, и девушка ответила таким же молчаливым согласием. Её щёки всё ещё были слегка румяными.

Когда они заглянули в дверной проём, здесь обнаружилась проблема: теперь внутри заброшенного общежития царила кромешная тьма. Рейн вытащил из-под одежды плоский мини-фонарик, всегда висевший на шнурке у него на шее, и щёлкнул кнопкой. Фонарик осветил заброшенные коридоры впереди слабым светом.

– Держись за меня, Сова, не теряйся, – бросил парень через плечо.

– Я не Сова… – пробормотала Сольвейг, но крепко вцепилась тонкими пальцами в рукав его куртки.

– Конечно Сова. – Рейн начал осторожный путь в темноте, которую лишь слегка рассеивал тонкий луч фонарика. – Если я Лис, значит, ты тоже должна быть кем-то.

На следующем этаже лестница зияла провалом, вниз было не пройти, так что нужно было добраться до другой лестницы – в середине длинного здания.

Идти по ровному полу было проще, чем по замусоренным ступеням, хотя доски скрипели зловеще. Среди темноты и качающегося света фонарика этот звук казался пугающим. На особенно неожиданных скрипах Сольвейг за его спиной тихонько вскрикивала, и Рейну казалось, что он слышит стук её зубов, так что парень быстрее торопился к лестнице впереди. Хватит с Сольвейг испытаний на сегодня, и так нормально показала себя – тем более, для девчонки из благонадёжных. За этот вечер её пальто пыльно-розового цвета стало по-настоящему пыльным.

И вдруг позади Рейна раздался оглушительный хруст, а Сольвейг вскрикнула громче – по-настоящему испуганно. Парень среагировал молниеносно: рванул её на себя, оттолкнул на прочный участок перекрытия…

…Но от резкого движения сам не удержал равновесия, когда очередная доска под ногой проломилась… И Рейн рухнул вниз.

Приземлился, бухнувшись на спину, – на груду старого гипсокартона и мусора этажом ниже. Воздух вырвался из лёгких с сиплым звуком, грудь пронзило болью, в глазах потемнело, в горле запершило от взметнувшейся пыли.

– Рейн! – раздался сверху тонкий испуганный голосок Сольвейг. В дыре на потолке, освещённой светом фонаря, показалось её белое лицо. Глаза были огромными, тёмными от ужаса, как у пойманной в свет фар ночной птицы. – Рейн! Ты живой? Скажи что-нибудь!

Парень откашлял пыль – и рассмеялся. Громко, хрипло, не показывая ни малейшей боли. Он смотрел на это перекошенное от страха личико в обрамлении сломанных половиц и смеялся.

– Ну точно Сова… – Голос Рейна был сдавленным, говорить всё же было больно, в груди пекло. – Высунулась из дупла и ухает…

– Это не смешно! – возмутилась Сольвейг, её голос дрожал. – Не двигайся! Я сейчас! Я найду спуск!

Рейн в самом деле не спешил вставать. Руки-ноги вроде были целы, но хотелось отлежаться хоть пару минут. Вскоре он услышал торопливые шаги. Удивился: нашла ведь в потёмках, не испугалась ветхих ступеней. Сольвейг слетела с лестницы, подбежала к нему, не обращая внимания на хрустящий под ногами мусор, и упала на колени рядом.

– Дурак! – Она запустила пальцы в растрёпанные волосы Рейна, ощупывая затылок. Её руки дрожали. – Мог ведь убиться!

Парень поморщился от боли и перехватил её запястья. Её пальцы были ледяными.

– Ничего, Сова. Нормально. Смотри, уже встаю.

Рейн заворочался, морщась от острых обломков под спиной… И вдруг заметил, как в свете фонарика сверкнули слёзы на щеках Сольвейг. Он замер, ошеломлённый. Никто никогда не плакал из-за него. Никто не бросался на колени в пыль, чтобы проверить, цел ли он.

– Эй, – голос Рейна неожиданно для него самого стал тише и мягче. – Да ладно тебе. Это просто царапины.

– Дурак, – прошептала Сольвейг, вытирая лицо тыльной стороной ладони, оставляя грязные разводы на щеках. – Полный дурак.

Рейн не стал спорить. Он просто смотрел, как она плачет над ним, и где-то глубоко внутри – где, как он раньше думал, ничего нет – вдруг что-то болезненно и тепло дрогнуло.

Глава 4. Граница

Спустя три года.

Утро восемнадцатилетия пахло свежесваренным кофе и корицей. Должно быть, отец уже собирался на работу, он всегда уходил раньше всех.

Сольвейг потянулась в постели, откинула одеяло и радостно вскочила. Чудесное солнечное утро!

Девушка натянула уютный домашний костюм цвета слоновой кости – мягкие кашемировые штаны и просторный свитер – и подошла к окну. Выглянула наружу, осмотрела сад: жёлтые деревья и начавший увядать газон, прихваченный инеем.

Теперь ей восемнадцать лет! Казалось, воздух должен был звенеть от осознания этого факта и мир за ночь должен был стать совсем другим, чем вчера, но за окном почему-то всё было как обычно.

Сольвейг в 15 лет

Отступив на шаг, Сольвейг придирчиво осмотрела своё отражение в стекле – повзрослевшее, с твёрдым подбородком и серьёзными глазами. Довольно кивнула. Именно так и должна выглядеть рассудительная благонадёжная девушка, курсистка факультета экономики, которая в следующем году непременно сдаст все экзамены на «отлично», преодолеет огромный конкурс и поступит на очное обучение.

Сольвейг спустилась по лестнице вприпрыжку, мурлыча мотивчик себе под нос. Прошла по пушистому белому ковру столовой, где на длинном столе уже ждала сервировка на двух человек, и нырнула под арку – на кухню, залитую светом. Солнечные лучи так и играли на медном декоре и глянцевых фасадах шкафчиков. Сольвейг направилась к кофемашине – своему главному утреннему спасителю – и поскорее нажала привычные кнопки. Двойной капучино с ванильным сиропом – лучшее начало дня!

– Доброе утро, Сольвейг. С днём рождения, – прозвучал рядом негромкий мужской голос.

Он был бархатным, спокойным, проникновенным и идеально модулированным, а исходил он от умной колонки на столешнице, рядом с которой теперь стоял сотканный из света голографический мужчина. На вид ему было лет сорок, черты лица подкупали своими мужественными и гармоничными пропорциями, его аккуратная стрижка была тщательно уложена, а тёмно-серый костюм-тройка всем своим видом намекал на безупречный вкус и высокий статус.

– Благодарю, Теодор, – автоматически ответила Сольвейг, вынимая из кофемашины чашку капучино с воздушной пенкой.

Голографический дворецкий мягко улыбнулся, его глаза цвета тёплого янтаря следили за движениями девушки с вниманием и бесконечной заботой.

– Погода сегодня выдалась прекрасная, как раз для твоего праздника, – продолжил Теодор, и фоном для его голоса заиграла нежная фортепианная музыка. – Температура пять градусов по Цельсию, влажность семьдесят два процента. Сегодня я подобрал для тебя два варианта завтрака для идеального начала дня. Первый: тосты с авокадо, козьим сыром и яйцом-пашот. Второй: безглютеновые панкейки с ягодами годжи и кленовым сиропом без сахара. Оба варианта оптимально сбалансированы по нутриентам и соответствуют твоему дневному лимиту калорий.

– Пусть будут тосты. – Сольвейг присела на высокий стул возле стола-острова в центре кухни.

– Отличный выбор! Кухонный модуль уже приступил к работе. И, кстати, о твоём дне рождения… – голос Теодора принял торжественный оттенок: – Сольвейг, поздравляю тебя с достижением совершеннолетия! В соответствии с протоколом и политикой безопасности компании-производителя ограничение на установку персональных умных устройств в спальнях несовершеннолетних снято. Я уже заказал для тебя колонку последней модели и всю необходимую периферию. Её установят сегодня днем. Это позволит мне лучше заботиться о твоём комфорте, а тебе обеспечит более полный и оперативный доступ ко всем сервисам умного дома. Разве это не чудесно?

Сольвейг замерла, не донеся чашку до губ. Она и забыла об этом правиле. Почему-то захотелось возразить, потребовать, чтобы Теодор отменил заказ на установку… Но это было бы странно, она ведь не какая-то технофобка, верящая в абсурдные теории заговора.

Сольвейг посмотрела на голограмму. Теодор ответил ей взглядом, полным отеческой заботы.

Теодор

– Конечно. Спасибо, – в конце концов выдавила девушка, опустив взгляд на свой кофе. Что ещё можно было сказать? Умная колонка в комнате – это общепринято. Удобно. Современно. Правильно.

– Всегда к твоим услугам, – Теодор мягко улыбнулся. – Желаю по-настоящему прекрасного дня. Оставить включённой музыку?

– Нет, спасибо.

Светящийся силуэт растаял в воздухе вместе со звуками фортепиано.

Попивая кофе, Сольвейг мечтательно смотрела на деревья за окном.

Звук уведомления вырвал девушку из медитативной задумчивости. Оказалось, что на кухонной тумбе у стены стоит ноутбук матери: сейчас он включился, на экране замигали новые сообщения. Конечно, Сольвейг знала, что это неправильно, но её взгляд как магнитом потянуло к экрану. И почему всегда так соблазнительно подглядывать за личной жизнью других людей, даже родных?..

С места в центре кухни, где сидела Сольвейг, была видна переписка в каком-то незнакомом мессенджере. Взгляд девушки цеплялся за обрывки фраз: «последний платёж просрочен», «покрыть до конца квартала», «перевод на офшорный счёт». Сердце ёкнуло. Просроченные платежи ассоциировались с кредитом, а офшорные счета – с чем-то нелегальным, и всё это совершенно не вязалось с образом безупречной Алисии Вандервуд, женщины, чьи платья шились по индивидуальным лекалам, а причёски всегда лежали так, будто их только что уложила команда стилистов. Её мать была воплощением успеха Фрихайма. А успех не берёт кредитов.

Сольвейг слезла с высокого стула, подошла ближе к ноутбуку, потянулась к тачпаду, чтобы пролистать переписку выше…