Тем не менее
Мария Крупеникова
Тем не менее
В авторской редакции
Книга издана при финансовой поддержке Министерства культуры России, при техническом содействии Союза российских писателей.
© «Пробел-2000», 2025
© Крупеникова М.Н., 2025
Что-то между предисловием и послесловием
Я пишу это ещё до того, как составила книгу поэтому трудно сказать, что в ней будет, а чего – не будет. Можно сказать только лишь одно – что эта книга (моя первая книга) ощущается уже сейчас последней моей книгой. Стихи машут мне ручками – прощаясь, я не пытаюсь их остановить, воспрепятствовать их уходу – тоже не пытаюсь. На данный момент – это честное такое расставание. Может, они найдут по пути кого-то получше – кого-то, кто ещё не покоцан журналистскими правилами. Мне бы хотелось (напомним, Маша, которая щас здесь растекается по ворду всеми своими местами, не знает, что получится в итоге, а вот вы уже знаете) впихнуть в эту книжку даже тексты моего детства, чтобы было ясно, с чего всё начиналось и когда это было надо прекратить. Многие (ох-ох-ох, это я, конечно, преувеличиваю, чтобы все думали, что я крутая), когда читали мои тексты, говорили, что они – тексты – очень депрессивные, так вот, это вы ещё детские не видели (хотя вы-то уже всё видели) – вот там страдание так страдание. И слёзы, и боль, и смерть, а вот любви – нет, она появится потом, в пятнадцатилетие, после длительного творческого (!) перерыва, вместе со всем тем перечисленным ранее. За эти тексты мне, кстати, особенно неловко. Но моя миссия как раз в том, чтобы неловко было всем, а не только мне. Но начну я со своих относительно взрослых текстов (а ещё мне нельзя было в этой книжке материться, поэтому там, где вы увидите такие слова, как, например, «нафиг» или «блин» – знайте, что я это не по своей воле).
Здесь никого нет
Собаки видят не всё чёрно-белым
я пишу это в поезде Сыктывкар—Москва с отправлением из Вологды в 2:26 в храпящем вагоне на верхней полке, с плохо заправленным бельём подо мной две женщины, во мне 200 граммов вина я так и не научилась правильно вставлять беруши
её звали Надя или Наташа, там точно была буква «Н»остальные буквы из её имени мне уже не найтиони остались в том году, когда мы с Н. познакомилиськак познакомились – я тоже уже не помнюмне было 5, а она была без возрастаи без благополучных родителейвысокой, худой и постриженной «под мальчика»мы виделись каждый раз, когда она сбегала из детдомавсегда в одном и том же казённоми пронумерованном платье на голое телородители Н. страшно пили, не возвращалисьа двери в их квартире в чёрном бараке всегда были открытыво мне ещё не сформировались сочувствие и страха моя мама разрешала гулять на расстоянии голоса(если крикнет от нашего подъезда — я должна ей ответить)этот дом в границы её голоса не входилоднажды Н. пригласила меня в гостичтобы показать щенка – я не могла отказаться и пошлащенок и мама щенка были очень похожиполностью чёрные, но с одной белой лапойН. его выбрала из тех родившихся восьмивсех остальных – утопилая попросила их не показыватьно Н. показала другоепоказала, как правильно доить собакупоказала несколько банок с собачьим молокомпредложила взять одну с собойили просто отпить на месте, чтобы не отобралиона не была жадной девочкой и не была жестокой девочкойона жила на втором этажеа кроме неё, там никто не жилпотом этот барак сгоритстанет ещё чернееи опустеет уже навсегдаи ей будет некуда вернуться и она не вернётсяа я буду помнить букву из её имении собачье молоко, которое так и не попробовалапотому что мне никогда не нравился вкус молока
«папа, меня никто больше не носил на плечах…»
папа, меня никто больше не носил на плечахпапа, меня больше никто не забирал из детского садикапапа, порой мне кажется, я осталась там, я вруменя носили на плечахпапа, это было на первом курсепапа, меня всё-таки забрали из детского садикапапа, это была зима. мы пошли в дешёвую пивнуюпапа, там не было мест, и нас с подругами подсадили к двум парнямпапа, потом мы были такие пьяные, что валялись в сугробахпапа, его звали сашей. у него были тёплые рукион был так похож на тебя и оказался поэтом и полицейскимя закрывала ему лицо ладонями на фотографияхпотому что он так просил и потому что он полицейскийпапа, потом у меня был мальчик, мой первый мальчикпапа, это был конец второго курсапапа, меня забрали из детского садикапапа, у него были холодные рукимы любили друг друга, но неодновременносначала я, а потом онкогда он любил меня, он носил меня на плечахмне было так высоко, что я впервые достигла потолкапапа, он не был похож на тебя, его звали колей, как тебяно, папа, я никогда не называла тебя по именипапа, я больше никого не назвала папойпапа, я начинаю забывать, каково этотебя лечат уже 12 летпапа, ведь должны были, ведь должны были уже
мои они или не мои
все умерли. ты, бабушка, брат, папа (почему-то дважды)я не плакала – знала, что следующаяи начала собирать по дому – все фантики,дневники одежду, кинутую на креслокажется, ещё в прошлом годурисунки – не рассматривая(чтобы не было жалко)и автобусные билеты – сортируя ихна счастливые и несчастливыекак поступить с открытками – я не зналане могла понять, мои они или не моитак как все, для кого я их делала – не выбросили их до меняи не передарили, потому что они подписанные и с бумажными цветамив детском лагере была игра – убрать комнату такбудто здесь никого не былои вот в квартире никого не сталовсё поместилось в несколько чёрных-чёрных пакетовтаких же чёрных, как глаза, которые за всем наблюдалии стало обидно, ведь прежде у моей семьи были голубые«это был две тысячи пятый год…»
это был две тысячи пятый годменя отправили к Ларисе Анатольевнеона работала воспитателем и была моей бабушкойно в садике просила называть её по имени-отчествуя так и делала, никто из детей ничего не заподозрили не раскрыл меня до сих порникто не узнал, что я могла игнорировать тихий часи пользоваться им, когда хочетсяу других выбора не былоа я ела шоколадные трюфели в кабинетеЛарисы Анатольевны и могла не делиться – и не делиласьдома Лариса Анатольевна становилась бабушкойи возвращалось привычное «ты»рядом с диваном, на котором я спаластояли мышеловки с защёлкойони срабатывали по несколько раз за ночьи каждый раз я будила бабушкучтобы та спасла мышекбабушка их спасала, и писк прекращалсяпрошло девятнадцать лет, а до сих пор слышу писк неспасённых мышейсплю со светом (если мне некого разбудить)не ем шоколадные трюфели и не делюсьВ детстве Маша была очень сердобольным ребёнком (приносила домой всех котят, щенят, птенцов). И эту сердобольность в девочке оберегали.
Мышки с переломанным позвоночником в Машином мире – спокойно бегали, но уже на улочке. Всех хомяков, которых съедали коты (иногда не полностью), Машина мама заботливо убирала с прохода. Однажды она забыла. И Маша помнит это до сих пор.
В семь лет Маша решит стать вегетарианкой, и бабушка скажет, что, если на колбасе написано – «без сои», это значит, что колбаса без мяса. Маша поверит.
Маша будет жить в этом мире до 2010-го, потом – не будет.
«ты приходишь и спрашиваешь о том, куда всё делось…»
1ты приходишь и спрашиваешь о том, куда всё делосьо том, где твои вещи, почему настольная лампа стоит на полупочему обои ободраны, что с ковром?и вообще, зачем это всё? я молчу и не могу —ни проглотить, ни выплюнуть ком в своём горлеа ты бродишь по комнате и ищешь отличияснова и снова их находишья чувствую себя виноватой, будто всё уничтожила и всё подчистилабудто воспользовалась случаем, пока тебя не былобудто и не надеялась на то, что вернёшься2в Лесобазе, в районе, в котором я вырослана дорогу всегда кидали еловые веточкив детстве на них нельзя было наступать иначе — умрёшь(самые смелые наступали, но что с ними стало после – неясно)я была несмелой, но пару раз наступила – для результатаа что могло быть, если бы не наступала?3вся настоящая земля кончается на кладбищев ладошках и в трёх броскахпочему не было в тот день еловых веточекпочему ты пришла назад?
«ты приснился мне взрослым и пятилетним…»
ты приснился мне взрослым и пятилетнимсмотрел на меня своими детскими глазамии я подумала, что любить тебя придётся по-другомукак мальчика, которого надо переводить через дорогуи включать мультики по воскресеньямты собирал моё лицо в свои ладони, как что-то нетроганоеи принципиально – новое, было странно и больноот твоей маленькости и зрелого теламеня ты не помнил и считал кем-то другимнаша любовь разделиласьи вся она – разделённая досталась мнея назвала тебя Андрюшей, а не андреемвторой раз за всё время, понимая, что этот раз — не последнийи что теперь так будет всегда
«Мои уши слышат, как бьётся комар о натяжной потолок…»
Мои уши слышат, как бьётся комар о натяжной потолок.А мои руки душат подушкой последние попытки уснуть.Развлечения ради – задерживаю дыхание,Но никак не могу задохнуться.И думаю, если я была бы рыбой,Дышать особо бы не пришлось.Я же – дышу.Когда я была нормальной – всё вокруг тоже казалось нормальным,Разным и непонятным, ещё не ломанным и гибким.У меня были русые волосы ниже плеч и чистые запястья,Пришедшие из детства вслед за мной —Живое лицо и здоровое сердце.А если бы я была рыбой, у меня бы не было запястий.Не было бы русых волос ниже плеч,Но и сейчас тоже нет.И, кажется, что проще лежать вверх брюхом,Когда очередной ночной приступ заставляет перевернуться на спину,Опрокинуться, как стакан с морем на прикроватной тумбочке,Вылиться в комнату и залить её полностью,Чтобы утопить комара и его стук.А если я была бы рыбой – у меня не было бы прикроватной тумбочки.И комнаты, которую можно было заполнить полностью,Комара, чей стук можно было бы утопить,Стакана с морем, которым можно было бы стать и – вылиться.А был только аквариум с моими пластмассовыми друзьями,Плавающими по заданной траектории в специальной жидкости,Пока не сядут их и мои батарейки.
«в день, когда в забитом автобусе мне находится место…»
в день, когда в забитом автобусе мне находится местов день, когда я не сплю больше сутоки еду на первую пару к Татьяне Николаевнея всматриваюсь в остановки в надеждечто там не увижу ни беременных женщинни дедушек, ни бабушекни маленьких детей на чьих-нибудь неустанных рукахвсех, кто может меня согнатьи думается, сейчас посмотрит на меня какая-то добрая женщинаименно – добрая женщина, своими добрыми глазамискажет добрая женщина, скажет тихо, но чтоб все слышаличто вставайте, девушка, вы ещё насидитесьвставайте, девушка, вы ещё молодывы чего вообще садились, чего вы вообще ждёте?а я ничего не ждуя проезжаю остановку за остановкойрядом со мной – мужик, пахнущий застарелым потомвременем и ещё чем-то кислымсмотрю – в толпу небеременных и молодыхстоящих к друг другу плотно, впритыкя среди них – сидячая, виноватая, чужаяне встану
«когда дом, в который меня принесли в 99-м…»
когда дом, в который меня принесли в 99-м, в апреле – расселяти призраки бабушек, не открывших глаза котятмоего деревянного детства – останутся забытымия захочу, чтобы дом – исчез вместе с нимичтоб никто не кидал в него камничтоб те, кто никогда там не был, – так там и не оказалисьчтобы никто не бродил и не курил в квартирахпотому что никто и никогда в комнатах не куриля захочу, чтобы смерть дома была мгновенной — без заколоченных окончтоб дом не видел, как всё заканчивается, как всё проходити как стены – перестают быть стенами, а становятся воздухоми моё имя с кривой буквой «А», нацарапанное гвоздём на четвёртой ступенькесоседствующее с именем Сёма, моей второй любовью, через плюсбольше не процарапывалось повторнони Машей, ни Сёмой, ни кем-то ещёно я боюсь, что всё будет иначе – как с другими домамии это никогда не закончитсяВначале в таких домах, как мой, заколачивают входную дверь. Обычно она не выдерживает больше трёх дней, и в доме заводятся подростки. С дверями в квартиры сложнее, особенно – если те железные. На первом этаже – железные только у нашей.
Но в квартиры на первом этаже можно попасть через окна, сначала камнем, потом – телом. Поэтому они (черви) начнут всё съедать именно с первого этажа. Мама собирается оставить в квартире – диван, кровать, стенки советские, а я уже сейчас знаю, что от них ничего не останется, собственно, как и от квартиры, и от её стен. На обоях (они у нас белые) обязательно нарисуют что-то баллончиком, скорее всего – это будет член. Скорее всего – невыдающийся.
Самое щемящее, что дом, наполненный всякой мразью, простоит ровно до тех пор, пока его кто-то не подожжёт. Когда он сгорит, а сгорит он не полностью, – подростки уже туда не полезут.
А дом останется стоять, как другие стоят – обугленные и почти прозрачные (сильно потом – полностью прозрачные), как памятники тем, кто умер в пытках, но сохранил все секреты.
«я третий день ем салат из помидоров, огурцов и…»
я третий день ем салат из помидоров, огурцов и майонезазакусываю хлебом и запиваю водойи меня начинает подташниватькак при беременности моим несуществующим ребёнкомкоторого я бы назвала Пашенькойи Пашенька был бы незапланированнымпотому что у меня никогда не было ежедневникаи, возможно, я бы даже задумалась об убийстве ноотказалась бы от вредных привычек и от себяи Пашенька бы родилсяу него были бы мои глаза, которыми он бы часто плакалмои кисти с худыми пальцами, которыми бы он трогал людей и ошибалсяи тогда бы я решила, что никогда не умруи стала бы пристёгиваться на заднем сидении в машине
«в раю я буду маленькой гусеницей…»
в раю я буду маленькой гусеницейбез возможности превращениябез завершения в промежуточной стадиибез возможности полёта – соответственноя свернусь клубочком, как котик – стану ширеи спрячу своё лицо (а у меня будет лицо) — от твоего алкоголизмаот того, когда ты становишься другими откусываешь от бутерброда чужими зубамии проглатываешь чужим горломкогда ты заколдовываешь меня одним лишь дыханиема я столбенею и тщетно пытаюсь полюбить —чужие зубы, чужое горло, чужого тебяно ничего не получается, и я тебя прогоняюи ты не уходишь, я превращаюсь в червякабез лица, без начала и без концаты делишь меня напополам, и я начинаю любитьодной из половинок (какой именно – неясно)гусеницы так не умеют
Впервые
Мы сидели в песочнице: Серёжа, Настя, я и Андрей.Андрея мы называли Дюшей.Не все выговаривали фонему «р».Я была самой старшей, не самой умной.Но всех злей.Я сделала куличики, чтобы Серёжа их ел.Он взял пластиковую ложку.И ложка с песком оказалась внутри.Помню, как одна нянечка кричала другой:«Ять. Ты посмотри».Я не знала, что такое «ять»,Но звучало красиво. И я его полюбила.Куличиков осталось три.Настя сказала Андрею:«Если ты любишь Машу,Засунь себе солдатика в нос,Не засунешь – будешь любить меня».Солдатик оказался внутри.Андрею вызывали скорую и увезли.Настя меня укусила, остался след.Я укусила в ответ себя, но сильней.Сказала, что так будет и с ней.Нас повели на обед.Серёжа пригласил сходить под стол.Серёже промыли рот.И вот он меня поцеловал.Своим мытым ртом.Впервые.Паша
Вороны гнули берёзу (она тянулась к балконам).Знаком вопроса был ствол.Женщина кричала ребёнку: «Паша, а ну-ка стой!».Паша бежал всё дальше, я стояла столбом,Словно Паша – дорога, я – дом,Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера: