Затемнённый
Двое следователей уже были внутри. Один мужчина что-то спрашивал спокойным голосом, сидя напротив допрашиваемого и сцепив руки в замок перед ним. Второй стоял у стены, перелистывая папку с материалами и морщился, как будто пазлы в его голове не складывались.
– Имя?
– Саймон… Саймон Фогель, – едва слышно пробормотал парнишка. Глаза были стеклянными и направлены в одну сточку на столе. Худые синюшные пальцы едва дернулись.
Штольц слушал, не двигаясь, переместив руки в карманы. Ему даже не нужно было видеть каждую деталь – парень излучал страх так громко, что это ощущалось кожей.
– Не бойся, мальчик, – едва заметно дрогнуло где-то в глубине. – Я хуже тех, кто сидит перед тобой.
На диване в наблюдательной уселся второй детектив, зашедший следом за Майером, – молодой, коротко стриженный, с острыми скулами и дотошный настолько, что у Вольфа каждый раз дергался глаз, как только тот открывал рот.
Эммерик Рихтер, занимающий должность лейтенанта полиции и напарник Конрада.
Он бросил быстрый взгляд на Штольца, как на музейный экспонат, который лучше не трогать, чтобы не укусил.
– Он правда должен присутствовать? – пробормотал Рихтер Майеру вполголоса.
– Должен, – отрезал Майер, даже не посмотрев на него. – Он на вчерашней операции был и видел всё это своими глазами. И, – он понизил голос, всё-таки повернувшись к Рихтеру и кивнув в сторону допросной, – парень этот его боится больше, чем нас, если что.
Рихтер недоверчиво поджал губы и насупился, отводя взгляд в сторону.
Штольц ухмыльнулся с едва уловимой хищной нотой:
– Перестаньте шушукаться, я вас и так слышу, – он продолжал буравить парня за стеклом взглядом. – И, между прочим, приятно, что меня всё ещё боятся. Значит, не зря живу.
Майер цыкнул, качнув головой:
– Ты живёшь, потому что я тебе бумаги подчищаю.
– А я тебе – спину прикрываю, – холодно напомнил Штольц, стрельнув глазами на Майера через отсвет стекла.
На мгновение между ними проскочила искра старого братства. Почему братства? Да потому что на дружбу это было мало похоже, скорее, союз тех, кто слишком много повидал, чтобы просто разойтись.
Допросная продолжала дрожать от напряжения, а в наблюдательной комнате аппаратура тихо жужжала под потолком, аккомпанируя голосам сотрудников полиции. Штольц стоял у стекла, не касаясь его, от него веяло чем-то, что он давно не переносил, – отражениями.
Следователь, что сидел, вдруг подался вперёд – и так резко, что старая лампа над столом качнулась и бросила по стенам рваные тени. Он наклонился ближе к Саймону Фогелю, настолько, что тот ощутил сухой, чуть табачный выдох на своей щеке.
– Ты был на собрании «пророка». Что ты там делал?
Голос следователя не повышался, но в нём было опасное, вязкое спокойствие, от которого любого начинало мутить. Он говорил чуть тише нормы, заставляя собеседника инстинктивно тянуться к каждому слову, а вместе с этим – к ловушке.
– Я… я просто говорил то… что она… говорила мне о спасении…
Саймон сглотнул так громко, что это прозвучало почти неприлично. Пальцы его сжимались и разжимались на коленях, будто он пытался вспомнить, как вообще держать руки. Он вжимал подбородок в грудь, избегая прямого взгляда, на который явно его провоцировали.
Взгляд Штольца из-под нахмуренных бровей упал на пульсирующую в страхе вену на шее парня – тонкую, чертовски заметную и притягательную. Втянув воздух, он сжал челюсть и отвёл взгляд. Крови сегодня он ещё не пил. Интерес к допросу превысил базовые потребности, но так больше не стоило делать, ведь это ощущалось всем его естеством: мир был чуть громче обычного, чуть ярче, и каждый стук сердца мальчишки звучал как метроном.
Следователь неторопливо постучал пальцами по столу, выходило раздражающе даже для Штольца. Звук был сухой, короткий, и каждый щелчок резал по нервам.
– Вчера вы были вооружены. Ты был среди тех, кто атаковал наших людей?
Он говорил ровно, но на последнем слове сделал едва заметную паузу – атаковал – будто подставил Саймону зеркальце и смотрел, как тот в нём вздрогнет.
– Я… – Саймон резко вдохнул, опасаясь, что следующий глоток кислорода может оказаться последним. – Там был свет… он сказал, что придёт Богиня… что мы должны защитить место…
Его плечи поднялись, словно он ждал удара сверху. Мышцы на шее ходили под кожей, взгляд метался, как у загнанного животного. Он говорил обрывками фраз, точно цитировал кого-то чужого, но не смел произнести самое главное: что он сам в это верил.
Следователь чуть подался вперёд, перехватывая каждую микрореакцию.
– Свет? – переспросил он тихо, дав слову утонуть между ними. – Это ты сейчас оправдываешься или вспоминаешь?
Он не повышал голос – давил тишиной. И тем, как его пальцы вновь начали постукивать – чуть быстрее, будто отбивая счёт пульсу Фогеля.
Саймон сжал руки так сильно, что костяшки побелели. Даже пытался сидеть прямо, но всё равно съёжился, словно сам по себе уменьшился. Губы дрогнули, то ли хотел сказать больше, то ли хотел замолчать навсегда.
Но следователь уже видел: парень не опасен. Он просто напуган. И страшнее всего ему признаться самому себе, что вчера он был готов убить других по чужой воле.
Штольц фыркнул тихо, хрипловато:
– Богиня, значит. Вечно одно и то же.
Следователь обернулся на стекло, словно услышал, но взгляд скользнул мимо, ведь стекло было зеркальным с их стороны.
А вот Саймон… этот дрожащий мальчишка вдруг медленно поднял голову, словно повторяя движение следователя, и посмотрел прямо туда, где стоял Штольц – точно, пристально, видя его там, где видеть он, по всем законам физики, не мог.
Рихтер поднял бровь, заглядывая за стекло:
– Он… будто смотрит на вас.
– Он меня не видит, – спокойно сказал Штольц. – Он видит то, что хочет видеть.
– Или того, кто вчера чуть не оторвал ему башку, – пробормотал Майер, наклоняясь ближе к стеклу.
Допрос внизу продолжался, сжимая пространство, казалось, что стены сами наклонялись ближе к столу:
– Он сказал, что придёт Чёрный Пророк, – слова Саймона едва слышно скользнули между ними, как что-то холодное.
Парень снова уткнулся взглядом в стол, ловя спасение в отражении тусклой лампы, но оно только сильнее подчёркивало, как дрожат его ресницы.
Следователь наблюдал за ним, как обычно изучают трещину в стекле – неприметную, но такую, что может расколоть всё при малейшем нажиме.
– И что это за «пророк»? – спросил он, мягко, почти лениво. Как будто ему это даже не очень важно. Хотя он отлично знал, что именно такая подача заставляет говорить больше.
Саймон прочистил горло.
– Тот, кто пьёт тень… – голос дрогнул, а затем стал твёрже, неожиданно для его же языка. – Кто вечен… кто будет судить.
Он поднял голову рывком, будто кто-то дёрнул его лицо за подбородок. И в этот миг взгляд его стал стеклянным, расширенным, сломанным, словно за зрачками что-то распахнулось наружу. Саймон смотрел прямо в следователя, не мигая. Словно пытался передать не слова, а идею, веру, наваждение.
Следователь не отшатнулся, но пальцы замерли над столом. Никакого постукивания. Никакой игры. Только медленный выдох через нос и тишина, в которой было слышно, как у Саймона дрожит дыхание, как будто он только что произнёс заклинание, от которого сам же и испугался.
Вольфган застыл. Кожа на руках похолодела, как если бы невидимые пальцы коснулись его. Он знал, что это бред, но что-то в словах мальчишки заставило его сердце биться быстрее. Слова, казалось, были специально предназначены для него.
– Чёрный Пророк… он… он вечен… он судит…
– Что за пророк? – небрежно спросил Рихтер, ковыряясь в ногтях.
– Местная легенда культистов, – отмахнулся Майер, скривив губы. – Фигня мистическая.
Штольц кивнул в сторону Саймона, смотря на Майера:
– Для «фигни мистической» он как-то слишком хорошо описывает…
Он осёкся, когда вспомнил одно архивное дело.
Майер посмотрел на него внимательнее, проложив по контуру морщин, новую складку между бровей:
– Что?
– Ничего, – Штольц сощурился, промолчав о своей мысли. – Мальчишка просто бредит.
Но глаза его потемнели – не от эмоции, а от нехватки крови и того, как близко к правде подошли слова этого дрожащего пророкового щенка.
В раздражении следователь в допросной нахмурился ещё сильнее, видя перед собой уже не потенциального террориста, а школьника, который опять врёт про «домашку съела собака».
– Что ты несёшь? – голос стал жёстче, ниже. – Это персонаж из вашей бредовой доктрины?
– Нет… – голос парня сорвался, будто натянутая нить лопнула. – Нет! Он реален! Его видели… он был среди вас…
Штольц медленно наклонил голову. Его губы чуть тронула кривая, тёмная усмешка. Ах ты, маленький пророковый щенок, что ты этим хочешь сказать?
Парень внезапно затрясся, глаза расширились, и он закричал:
– ОН ЗДЕСЬ!!!
Крик ударил в стены и отскочил эхом.
Следователь резко отшатнулся назад, стул заскрипел.
Майер вздрогнул, а Рихтер подался вперед, вставая с дивана.
Штольц стоял спокойно, не шелохнувшись. Только щека дёрнулась, ему хотелось ответить: ближе, чем ты думаешь, но лишь лениво скользнул взглядом по Майеру:
– Конрад.
– А? – старший детектив говорил тихо, будто боялся спугнуть что-то невидимое.
– Передай своему следаку вопрос.
Брови Конрада поползли вверх. Складка между ними легла глубже – удивление, смешанное с начавшимся беспокойством.
– Какой? – на лице старого пса появилось то самое выражение: «Ты опять что-то знаешь, Волк, и мне это не нравится».
– Очень простой.
Штольц подошёл ближе к стеклу, руки в карманах, пальцы чуть дрожат от голода, но голос остается ровным и уверенным, как у человека, который скорей привык отдавать приказы, чем просить.
– Пусть спросит… – он сделал короткую паузу, чтобы убедиться, что Майер слушает каждое его слово. – Что он знает о Матери Сияния.
Конрад поджал губы в непроизвольной реакции на слишком странные слова. Он моргнул медленно, пытаясь осознать.
– О ком?
– Ты меня услышал.
Конрад метнул взгляд на допросную – там Саймон всё ещё трясся, а следователь пытался вернуть себе контроль, – затем снова на Штольца, в глазах блеснули тревога, растерянность и растущая подозрительность. Он точно знал, что этот парень что-то понял и теперь недоговаривает.
– Волк… – он чуть понизил голос. – Это что, ещё один их божок?
– Нет, – губы Штольца тронула сухая усмешка, он посмотрел на Майера. – Вы не читали рапорт, детектив? Они вчера резали себя во имя нее.
Майер стушевался от замечания, видимо, всё же не читал, а Рихтер вскинул голову:
– Подождите… мать? – Эммерик нахмурился, взгляд забегал, вспоминая документы. – Я листал прошлые документы по сектантам и о Матери ни слова.
– Потому что вы смотрели на поверхность, – бросил Штольц без злости, но с таким тоном, как обычно объясняют истину ребёнку. – Они шифруют. Они всегда шифруют.
Майер долго смотрел на Штольца, пытаясь прочитать на его лице хоть намёк, зачем тот лезет глубже. Но ничего не нашёл и от этого только подбесился сильнее, тяжело вздыхая и понимая, что выбора нет.
Он шагнул к панели переговоров, пальцы уверенно легли на кнопку, хоть и напряженно. Нажали.
– Эй, Эйзенбеки… – голос его был ровный, но губы всё равно предательски дернулись. Это нерв. Старческий, выстраданный.
Из динамика сразу сорвалось раздражённое:
– Что? Я занят, он тут, мать вашу, истерику бьёт!
Конрад прикрыл глаза на секунду, собираясь, гася раздражение, а когда заговорил снова, голос был тихий, но стальной:
– Просто спроси у него. Сейчас. «Что ты знаешь о Матери Сияния?» – и добавил, с нажимом: – Повтори дословно.
По ту сторону стекла следователь застыл. Лицо вытянулось, губы поджались, словно он получил приказ спросить у самого дьявола, какой тому нравится кофе. Он оглянулся на камеру – то ли за поддержкой, то ли за разрешением – и, не получив ничего, всё же повернулся к парню.
– Саймон, – окликнул он.
Парень дёрнулся, как от пощёчины. Зрачки плясали, лицо блёкло, подбородок мелко дрожал. Он не хотел слышать. Не хотел отвечать.
Следователь сглотнул, губы едва заметно дрогнули, то ли от страха, то ли от сомнения, но он произнёс вопрос:
– Что ты знаешь о Матери Сияния?
Тишина упала сразу. Густая. Сырая. От которой кожа на затылке стягивается сама собой.
Штольц не двинулся. Только чуть наклонил голову, вслушиваясь. Руки всё так же были в карманах, но плечи едва заметно напряглись. Майер рядом замер с приоткрытым ртом, ожидая реального ответа.
И затем Саймон выгнулся дугой, будто под ударами высокого разряда. Кожа на шее побледнела, словно из неё вытянули весь воздух. Глаза закатились так высоко, что виднелись только белки. Губы посинели, зазвенели зубы – звук сухой, мерзкий, напоминая лёд, трещащий под ботинками.
– Она идёт… – Саймон прошипел, голосом чужим, как если бы говорил не он. – Она ищет… своего пса…
Штольц медленно закрыл глаза, веки едва заметно дрогнули. Пса. Спасибо, блядь.
Майер повернулся к нему с читаемым на лице испугом, маскируемым под профессиональную настороженность. Брови взлетели, рот приоткрылся, взгляд метнулся между Штольцем и допросной, как будто там мог быть готовый ответ.
– Волк… что это было?
Штольц открыл глаза. Взгляд тёмный, как осколок ночи, несмотря на синеву радужки. Челюсть сжата, скулы обозначились резче, на губах – тонкая, почти болезненная линия.
– То, – тихо сказал он, – что я и боялся услышать.
Он оттолкнулся от стекла, медленно выпрямился, позвонок за позвонком, и в какой-то момент стал выше, чем казалось раньше.
– Конрад…
– Да?
– Отправь утром дежурную группу к архивам. Нужно поднять дело, закрытое тридцать три года назад. Код 47-С.
– Это же… – Майер осёкся. – Это дело, которое засекретили.
– Именно, – Штольц коротко кивнул без единой эмоции.
Позади них Рихтер уже торопливо листал планшет. Губы его двигались, он шептал себе что-то под нос, взгляд метался по строкам.
– А почему нам о нём ничего не говорили? – спросил он, не поднимая головы.
Штольц даже не повернул к нему голову, только бросил вбок сухой взгляд:
– Потому что ты тогда ещё в школу ходил.
Рихтер смутился, подняв на него недовольный взгляд, губы скривились, словно он хотел возразить, но передумал.
Штольц снова посмотрел на стекло. За ним Саймон сидел, свернувшись, как побитый щенок. Плечи мелко дрожали, губы подрагивали, по щеке тянулась влажная полоска. В его лице читался страх такой глубины, что даже взрослый человек бы не выдержал, а парень держался только на истерике.
Тихий плач. Слёзы, падающие на стол. И дрожащие пальцы, сжимавшие край стула, будто тот мог его защитить.
На миг уголок рта Штольца дёрнулся – странная смесь сожаления и злости. Он слишком хорошо знал этот вид ужаса.
– И потому что никто, – сказал он, поворачиваясь прочь, – никогда не хотел верить, что Мать Сияния реальна.
Он уверенными шагами направился к двери.
– Волк, куда ты? – окликнул его Майер.
– Навстречу старому долгу.
Он не оглянулся, но в голосе явно прозвучала тяжёлая, мужская усталость и что-то похожее на опасную уверенность хищника, который знает, что за пса ищет Матерь Сияния.
Глава 4
Волк шёл по коридору в медицинский блок.
Больше терпеть сосущий под языком голод он не мог, тот становился вязким, назойливым, незримо тянущим его за внутренности, нашёптывая: ещё шаг… ещё вдох… ты же знаешь, чем это закончится, Волк.
Пол в коридоре отдавал ледяным бетоном так, что казалось, прохлада проникала в кости через подошвы ботинок. Свет ламп был слишком резким, с легким зелёным оттенком, напоминающий больничный и нещадно правдивый. Он резал тени на полосы, и каждая полоса была чуть длиннее предыдущей.
Запах дешёвого кофе с поста дежурных стоял густо: кислый, пережжённый, кто-то точно сделал его в старой, давно немытой кофемашине. Кофейный запах смешивался с запахом латекса, антисептика, металла и суховатым, горячим духом приборов, которые круглые сутки гудят в подсобках.
Из вентиляционной шахты тянуло ровным низким гулом – вибрацией в стенах, как сердцебиение здания. Этот звук всегда навевал Вольфу странное ощущение дышащих коридоров, как единого живого существа, медленно и тяжело наблюдающего за каждым шагом.
Дело 47-С.
Тридцать три года назад.
Тогда он не был копом. Даже мыслей таких не было. Он жил не то чтобы спокойно, но тихо, незаметно. Он был лишён такой роскоши, как близость, не из высоких принципов, а из элементарного инстинкта самосохранения.
Волею судьбы ему пришлось стать тем, кто не должен оставлять следов, кому пришлось привыкать к новому миру в родной стране.
Близкие?
Это слово он вычеркнул давно. Близость означала риск, а риск – конец. Нельзя заводить друзей, нельзя влюбляться, нельзя позволять себе слабости вроде «остаться ещё немного». Даже привычки он держал на коротком поводке, потому что привычки предают быстрее людей.
Всё изменилось за последние несчастные тридцать три года, пока Вольф только наблюдал за полицией со стороны – за их методами, их ошибками, их беспомощным упрямством, вернувшись в Германию из Арктики, где десять лет работал выморозчиком. Там, среди льда и мёртвого ветра, было проще: холод никого не удивляет, одиночество там – норма, а кровь подо льдом не пахнет.
И однажды Штольц стал свидетелем того, как они зашли в тупик.
Дело 47-С в отчётах называли «Случайным серийником». Для игры на публику в самый раз, чтобы не задавали лишних вопросов и чтобы не создавали ауру мистики вокруг него, но внутри управления это было «Солнечным делом».
А те немногие сотрудники, кто видел фотографии жертв, говорили между собой:
– Это пустые тела.
Штольц помнил прекрасно, как впервые увидел тело. Тогда он оказался неподалёку, нелепая случайность, конечно, но судьба часто любит замаскировать свои подарки под хаос.
Он точно помнил эту ночь и старую парковку у автостанции. Липкий воздух, тяжёлый от летней жары. Две патрульные машины, моргающие синим и красным, как нервная морзянка для мёртвых, – слишком живо для того, кто уже никуда не спешит. Под брезентом мужчина лет сорока, выпавший наполовину из своей машины. Можно было подумать, что он пытался убежать от смерти, но всё же проиграл.
Когда брезент подняли, стоявший рядом молодой патрульный неожиданно выругался:
– Пиздец, его будто высосали… он пустой.
Пустой– идеальное слово, потому что тела выглядели так, будто из них вытянули саму жизнь, и самое интересное, без каких-либо следов уколов, без ран, без разрывов сосудов.
А на шее у каждого был странный символ, едва обожжённый кожу: круг с двенадцатью лучами.
Штольц тогда стоял за оцеплением, руки в карманах, сигарета во рту давно прогорела до фильтра, но он так и не заметил. Он не курил, просто баловался. Мимо хлопали двери машин, кто-то ругался, кто-то звал судмедэксперта, а ветер – этот мерзкий, летний, липкий ветер – вдруг прошёлся по его шее чьим-то голосом:
– Ты знаешь, что это значит.
Он не знал. Или делал вид, что не знает.
Но уже тогда понял две вещи. Первая – полиция не справится. И не потому что плохо работает, а потому что не туда смотрит. Вторая – тот, кто это сделал, знал слишком много.
Следующие тела нашли через три дня. Потом ещё. И ещё.
Пять. Детище хаоса растёт медленно, но уверенно.
Восемь. Уже по ночам начала звенеть голова – нехорошее предчувствие.
Двенадцать. Город впервые за долгое время стал похож на больницу: тихий, настороженный.
И каждый раз то же самое: те же признаки, та же пустота, то же мёртвое тело с выражением лица, словно человек успел что-то понять в последние секунды, но уже не успел сказать.
И этот чёртов символ. Круг с двенадцатью лучами – будто солнце, которому выломали улыбку.
Пригласили экспертов, консультантов, даже какого-то известного судмедика, который любил фотографироваться в газетах. Все умные, уверенные, с дипломами, с методами… Только вот никаких следов. Никаких уколов. Никаких разрывов сосудов. И самое отвратительное – никаких закономерностей, кроме той, что жертвы умирали в один и тот же час, где бы ни находились.
Но один молодой детектив тогда сказал фразу, которую Штольц запомнил на всю жизнь:
– Убийца не высасывает кровь.
Кто-то фыркнул. Кто-то закатил глаза.
– А что делает? – спросили, скорее из вежливости.
– Он забирает её обратно.
Эта фраза повисла в воздухе, выискивая, кому упасть на плечи тяжёлым камнем. Тогда она показалась идиотской. Бред молодого парня, у которого вместо мозгов – фантазии и искаженные представления о работе в полиции. А сейчас… Сейчас она звучала так, будто этот парень знал слишком много. И слишком давно.
Вольфган остановился у окна тёмного коридора.
Было время, когда он терпеть не мог смотреть в своё отражение, а сейчас ему просто иногда приходилось убеждать самого себя, что он всё ещё человек, а не аккуратный остаток чужих эпох. Сто тридцать девять лет – слишком долгий срок, чтобы помнить имена всех, кого пережил, и слишком короткий, чтобы перестать чувствовать их вес. В зеркале не было возраста, только износ, и даже не тела, а памяти. Люди стареют, меняются, исчезают, а он оставался на том же месте, как плохо убранная улика, которую время так и не смогло стереть.
В тусклом стекле смотрел на него кто-то, кого он знал слишком хорошо: жёсткие скулы, синяки под глазами, ярость, упрятанная глубоко, словно зверь, который давно понял, что вылезать рано, но однажды час всё равно пробьёт. Недосып, идущий по венам вместо крови, делал взгляд резче, чем хотелось бы – слишком внимательным, слишком живым для человека и слишком усталым для чудовища. Он смотрел и ловил себя на мысли, что его пугает не лицо, а то, как мало в нём осталось изменений.
То дело тогда закрыли довольно спешно, будто спешили захлопнуть крышку гроба, пока покойник не передумал лежать. Как только сверху подкинули фальшивые улики – расследование закатали в бетон. Списали на «секту», которой тогда не существовало даже на бумаге. Поставили печать: «Конец расследования».
А по факту – конец здравому смыслу.
Вольф продолжил идти.
Коридор тянулся длинной серой кишкой, где лампы гудели, как старые пчёлы. Его шаги были всё такими же ровными и тяжёлыми, каждое касание подошвы об пол возвращало его не только в настоящий момент, но и назад – туда, где он ещё не носил форму, не держал жетон и не знал всего того дерьма, которое умеет спрятать двадцать первый век за запахами кофе, бумаги и дешёвого пластика.
После вчерашнего странного погружения в воспоминания на задании, он почти всю ночь слышал звуки Первой мировой, эти рвущиеся снаряды, хрип дыхания умирающего товарища, свист пули у виска, – вот, почему его синяки под глазами были яркими, а капилляры на белках полопались, но сейчас в его голове звучало уже другое: дело 47-С, символы, высосанная кровь, Матерь Сияния, пёс.
И склизкая, живая уверенность, которая липла к горлу: всё это – звенья одной цепи.
И цепь эта тянется к нему.
Он свернул в левое крыло, где находился медицинский блок. Его маленькая, грязная привычка. Но сегодня за этой привычкой стояла не только жажда. Сегодня была ещё и мысль, что кто-то из прошлого снова учуял его.
Надо привести себя в порядок и быть готовым к любой новой информации.
Рука сама потянулась к двери излюбленного им холодильника, ведь он знал каждую трещину на пластиковой ручке, каждый щелчок старого замка. Знал, как глубоко внутри стоят пакеты, какую группу он предпочитает, какой запах ударит в нос первым, когда дверца откроется.
Но пока он тянулся к ней, мысль о 47-С потянула за собой воспоминание, о котором он давно старался не думать.
Пять лет назад.
Осенняя ночь, влажная, холодная. Разгар пандемии. Он сидел в дешёвом хостеле с тонкими стенами, за которыми слышались хрипы постояльцев, будто те умирали и воскресали каждые двадцать секунд. На столе перед ним лежал новый паспорт со старым именем; он не произносил его вслух почти столетие.
И распечатка объявления о наборе в спецподразделение.
Человек, который почти сто лет избегал людей, теперь рассматривал форму, адреналин, дурацкую брошюру с кривым шрифтом и фотографии будущих «товарищей по команде».
Смешно? Да.
Почти трагично? Тоже.
Но срок, который он отмерял себе тайком, подошёл к точке: либо он снова прячется в подвалах, меняя города как перчатки, либо он перестаёт существовать тем, кем он был до сих пор.
Вольфган Штольц выбрал форму.