Шпионки. 12 женщин, рискнувших всем

Поэтому, когда в 1811–1812 годах Фридрих Вильгельм III оказался под сильнейшим давлением Наполеона и подписал с ним договор о совместных действиях против России, обязавшись в случае войны с ней выставить 20-тысячный корпус и обеспечить французскую армию продовольствием во время ее продвижения через свою территорию, первыми об этом узнали Ливены.

Проблема была очень серьезной для России. Но Ливены сумели обратить внимание императора Александра I на патриотические настроения в Пруссии, готовой при первой же возможности заключить союз с Россией. Король Пруссии знал о патриотическом настрое своего народа, жестоко страдавшего от Великой армии Наполеона, и не забывал клятву, которой обменялся с Александром I в 1805 году на могиле Фридриха Великого. В разговорах с графом Ливеном он вспоминал о Бартенштейнской конвенции, заключенной между Россией и Пруссией 26 апреля 1807 года с целью создания 4-й антифранцузской коалиции в составе России, Пруссии, Швеции, Англии и Австрии. Главной ее задачей должно было стать оттеснение французов за Рейн, разрушение созданного Наполеоном Рейнского союза и новое обустройство Германии, независимость которой провозглашалась в этом документе как основа независимости Европы. Однако Англия, Швеция и Австрия отказались присоединиться к конвенции…

Обо всем этом граф Х. Ливен информировал Санкт-Петербург. За превосходное исполнение обязанностей посланника 18 февраля 1812 года он был удостоен ордена Св. Александра Невского. Следует сказать, что большей частью этого успеха граф был обязан своей жене.

Однако за исключением подобных ярких моментов политической жизни все в Пруссии казалось Дарье мелким и скучным, гораздо больше времени, чем салону и политике, она посвящала воспитанию детей, сопровождала их на воды, в деревню, на море. Берлин не нравился ей, и она надеялась, что их дипломатическое пребывание в Берлине будет не очень долгим. Единственным подспорьем в этом были ее старые связи с салоном Марии Федоровны, где Дарья Ливен и проводила время, пока не стало известно, что назначение ее мужа послом в Лондон – дело уже решенное.

Известно, что в конце 1811 года Доротея Ливен еще не знала точной даты своего отъезда из Пруссии в Англию и очень беспокоилась по этому поводу. «Мне не терпится вырваться отсюда, однако все новые препятствия отодвигают этот счастливый миг. Именно сейчас, когда почти все уже готово к отъезду, мой муж подхватил сильную простуду с высокой температурой и, подобно всем больным мужчинам, почти не встает с постели… Сомневаюсь, что мы сможем отправиться в путешествие на этой неделе. Меня это весьма удручает, ведь совсем скоро открывается сезон».

В 1812 г., во многом за заслуги в предшествовавших событиях, граф Ливен наконец-то получает важнейший пост посла в Великобритании, ключевой для политической жизни Российской империи, где, собственно, и начинается всерьез дипломатическая и шпионская карьера его супруги. В высшем свете Лондона не без основания полагали, что именно она, а не князь Христофор Ливен являлась истинным дипломатическим представителем России. Например, супруга Шарля Талейрана, в 1830–1834 годах посла Франции в Великобритании, привела в своих «Хрониках» следующий факт: «в 1832 году на обеде по случаю дня рождения английского короля первый тост король поднял за Дарью Ливен, отметив, что в течение многих лет она представляет в Лондоне дружественный Великобритании двор и что он считает ее своим личным другом». Муж постоянно советовался с княгиней по всем вопросам; не раз она писала для него донесения в Петербург. Карл Нессельроде, минуя князя Ливена, завел с Дарьей Христофоровной переписку после Веронского конгресса, где она была единственной приглашенной женщиной. Авторитетный английский исследователь Х. Темперли отмечал, что никогда еще иностранка не получала сведений об английском обществе из первых рук и не обладала в нем столь большим влиянием. И сама Д. Х. Ливен не отрицала, что проявляла живейший интерес к дипломатическим событиям. Она писала с Веронского конгресса: «Я очень рада быть здесь. Это, возможно, более интересное заседание, чем все предшествующие. Женская часть представлена слабо… я единственная в своем роде».

Прием посла России в Лондоне был более чем лестным: Христофор Ливен сообщал «об энтузиазме, который выражает английский народ по отношению к нашему народу и нашему августейшему монарху». Все это, а также личные связи семьи Ливен с правящими кругами Англии создавало иллюзию «единства» России и Англии и легкости достижения союза. Новый посол и его супруга были полны решимости ускорить это событие, и Дарья Христофоровна приняла в этом самое активное участие.

Прежде всего, она начала обустраивать себе место в британском обществе. При дворе, равно как и в городе, она нашла прием, которого желала.

Молодая жена посла России вскоре заняла видное место в дипломатическом корпусе, дополняя контакты и связи самого посла. Графиня Ливен своими живыми манерами и широким кругом знакомств сделалась одной из законодательниц мод лондонского общества. Считается, что именно она познакомила англичан с вальсом. круг ее общения постоянно рос: в него включались члены королевской семьи, министры, парламентарии, политики из партий тори и вигов, которые, узнавая ее ближе, неизменно проявляли к ней симпатию и уважение. Принц-регент неоднократно приглашал ее как во дворец, так и в загородную резиденцию в Брайтон. Казалось бы, легко объяснить эту заинтересованность в общении с ней ее положением очаровательной супруги популярного посла великой державы, к тому же на гребне широких симпатий к союзной России. Но все факты говорят о том, что не муж, а сама Д. Ливен и ее умение находиться в центре событий и интриг привлекали столь блестящее общество.

Получить приглашение в ее лондонский салон считалось большой честью. Здесь всегда можно было встретить высшую английскую знать и министров двора Его Величества. На протяжении 22 лет (1812–1834) салон супруги русского посла был местом неофициальных встреч виднейших государственных и политических деятелей Великобритании и других стран Европы. Список постоянных посетителей салона Дарьи (Доротеи) Ливен впечатляет: Роберт Банкс Дженкинсон, 2-й граф Ливерпуль, премьер-министр Великобритании с 1812 по 1827 год; Артур Уэлсли, 1-й герцог Веллингтон, фельдмаршал, победитель при Ватерлоо, дважды занимавший пост премьер-министра Великобритании; Роберт Стюарт, виконт Каслри, маркиз Лондондерри, видный деятель партии тори, военный министр Великобритании в 1805–1806 и 1807–1809 годах, а затем министр иностранных дел (После падения Наполеона Каслри был одним из самых влиятельных государственных деятелей Европы. Он ратовал за политику «баланса сил» и очень не любил Россию. Именно Каслри отказал Александру I в какой-либо поддержке, когда Наполеон вторгся в Россию.); Джордж Каннинг, представитель либерального крыла партии тори, дважды занимавший пост министра иностранных дел Великобритании, в апреле 1827 года, после смерти премьер-министра лорда Ливерпуля, Джордж Каннинг стал главой кабинета министров; Джордж Гамильтон-Гордон, 4-й граф Абердин, пэр Великобритании и один из лидеров тори, министр иностранных дел Великобритании в 1828–1830 годах; Чарльз Грей, 2-й граф Грей, видный британский политик от партии вигов, министр иностранных дел Великобритании в 1806–1807 годах; Вильгельм фон Гумбольдт, немецкий филолог, философ, языковед, дипломат и государственный деятель; Шарль Морис де Талейран-Перигор, посол Франции в Лондоне в 1830–1834 годах, благодаря которому новый режим короля Луи Филиппа был признан в Европе легитимным (это был известный мастер политической интриги, предавший на своем веку Революцию, Директорию, Наполеона и Бурбонов; неслучайно имя Талейран стало практически нарицательным для обозначения ловкости, хитрости и беспринципности); австрийский посол в Лондоне князь Павел Антон Эстергази и многие другие иностранные дипломаты…

Если верить легендам, перед умной и обаятельной женой русского посла не устоял даже великий поэт лорд Байрон. Она была столь очаровательна, что в нее без памяти влюбился уже упомянутый граф Чарльз Грей, который, ко всему прочему, был 32-м потомком… князя Рюрика, основателя Киевской Руси. Он некоторое время очень интенсивно обменивался письмами со своей возлюбленной. Отрывки из этой переписки появились в печати уже после смерти Ливен. Вдова лорда Грея предпослала публикацию его писем к супруге русского посла словами сожаления о том, что публике станет известна «степень интимности главы правительства с иностранной посланницей».

В числе завсегдатаев салона Дарьи Ливен был и Георг Август Фредерик, принц Уэльский. Причем со временем русский посол и его супруга вошли в ближний круг друзей будущего короля Великобритании Георга IV, который уже тогда был принцем-регентом, то есть фактически правителем Великобритании. (В начале 1811 года король Георг III был признан недееспособным вследствие тяжелого психического заболевания, и его старший сын, принц Уэльский, был провозглашен принцем-регентом и оставался им до смерти отца 29 января 1820 года. Период 1811–1820 годов называется эпохой Регентства.) Супруги Ливен были частыми гостями принца как в Королевском павильоне в Брайтоне, летней приморской резиденции, так и в Букингемском дворце – официальной лондонской резиденции британских монархов.

Мало того, когда в 1819 году в Лондоне у четы Ливен родился сын, названный Георгием в честь наследного принца-регента, то он вызвался быть крестным отцом и не уставал повторять, что ребенок очень похож на него. Правда, злые языки уже окрестили Георгия «сыном Конгресса», намекая на то, что его отец – князь Клеменс фон Меттерних, министр иностранных дел Австрии. Роман между ним и Дарьей Ливен начался еще на Венском конгрессе в 1814 году и бурно продолжался в ноябре 1818 года, когда Дарья Ливен в составе российской делегации принимала участие в Аахенском конгрессе стран-членов Священного союза. Граф Карл Нессельроде уважал своего «старого приятеля» и главного организатора Венского конгресса фон Меттерниха как политического противника и считал его образцом государственного деятеля. Но уважение уважением, а интересы России – главное. Меттерних был основным соперником русского императора на Венском конгрессе, и Нессельроде, рассчитывая получить доступ к секретам «сластолюбивого» австрийского канцлера, решил использовать его слабость к прекрасному полу. Момент для этого был выбрал самый удачный.

29 ноября 1814 года Людвиг Ван Бетховен в присутствии коронованных особ дирижировал патриотической кантатой «Славный миг». В этой атмосфере праздника и взаимного обожания Нессельроде представил Доротею Ливен Меттерниху. Она и сама была не против более близкого знакомства с «хозяином» Венского конгресса. С ним было интересно. Он ей нравился. Она ему тоже. Неудивительно, что между ними завязался роман…

Меттерних любил и умел танцевать, а потому балов на Венском конгрессе было больше, чем заседаний. Стала знаменитой неслучайно брошенная реплика старого австрийского фельдмаршала и дипломата князя Шарль-Жозефа де Линя, скончавшегося 13 декабря 1814 года во время одного из заседаний: «Конгресс вперед не идет, а танцует». Однако на балу и в постели добывать информацию во многом гораздо легче. А Венский конгресс прославился легкостью царивших на нем нравов. То, что происходило на заседаниях и в кулуарах конгресса, стало постоянной темой невинных разговоров Дарьи Ливен с иностранными дипломатами, и, само собой, с Меттернихом.

Вначале встречи между ними носили чисто светский характер, затем стали уединенными и, наконец, интимными (правда, связь эту нельзя было афишировать). Но все секреты политики, которые она узнавала из первых уст, на следующее утро становились известны графу Карлу Нессельроде.

Так Александр I узнал о тайных переговорах Меттерниха с министром иностранных дел Англии Робертом Каслри, а также с прусским канцлером Карлом Августом фон Гарденбергом. На этих переговорах речь шла о согласии на временную оккупацию Саксонии пруссаками на том условии, что Пруссия объединится с Австрией и Англией для противодействия осуществлению русских проектов в Польше.

В июне 1815-го Венский конгресс, который длился почти три четверти года, наконец-то завершился, определив новую расстановку сил в Европе, сложившуюся к концу наполеоновских войн. Его результатом стала Венская система международных отношений, ведущая роль в которой принадлежала странам-победительницам – России, Австрии и Великобритании. А через три месяца, 14 сентября 1815 года, был создан Священный союз европейских государств, целью которого стало обеспечение незыблемости европейских монархий и подавление любых революционных выступлений.

Связь Дарьи Ливен с Меттернихом «успешно» продолжалась на конгрессах в Аахене в 1818 году, Троппау в 1820-м и в Вероне – в 1822 году. Как агент разведки Доротея много чему научилась от своего блистательного любовника. Например, он преподал ей урок, который был им усвоен еще на заре его дипломатической деятельности: «Если мне становится известно что-либо такое, что может заинтересовать мое правительство, то я информирую его об этом; если не узнаю ничего нового, то новость выдумаю сам, а в следующей почте опровергну. Таким образом, у меня никогда не бывает недостатка в темах для корреспонденций».

Излишне напоминать, что, пользуясь своими связями, супруга русского посла регулярно наведывалась с визитами туда, куда с окончанием парламентской сессии и светского сезона разъезжались ее высокопоставленные знакомые. Многих современников княгиня Ливен не оставила равнодушными, их отзывы во многом помогают составить представление о деятельности жены посла. Свидетельства варьируются от восприятия внешности княгини до оценок ее политической деятельности. Англичанин Чарльз Гревилль, который встречался с ней в Лондоне, пишет в своем дневнике, что она «необычайно умна, обладает исключительной тонкостью, умеет быть очаровательной, когда у нее есть желание сделать для этого усилие. Ничто не сравнится с изяществом и легкостью ее речей, полных тончайших острот. Ее письма – настоящие шедевры». Правда, добавляет он, «она глубоко пресыщена и одолеваема скукой». Талейран, который познакомился с ней в Англии после 1830 года, не менее лестно высказывался о ней в своих мемуарах, чем Чарльз Гревилль, употребляя аналогичные оговорки: «Много природной остроты ума, полное отсутствие образования, очаровательно пишет. Характер властный. Некрасива, но полна достоинства». Соотечественник Гревилля, сэр Сидни Ральф, нарисовал портрет княгини следующим образом: «Ее речь отличается краткостью и точностью, присущей эпиграммам, она лишена притворства, ее слог четок, ясен, краток и сжат, но в то же время он легок и грациозен, остер и иногда шутлив, каждое слово подобрано точно к месту. Она музыкант высшего класса, но в то же время не ведает элементарных вещей, которых стыдно не знать даже школьнику, она не любит читать. Писать же она умеет лучше, чем кто-либо в мире. Она панически боится скуки. Она выше любой лжи, любой низости».

Те же похвалы, но с оговорками, можно встретить в отзывах герцогини Деказ: «Ее разум часто работал за счет разума другого, пользоваться которым она умела, в том числе и благодаря похвале, а также благодаря своей действительной способности все понимать и усваивать. Несмотря на множество аристократических предрассудков, она скромна и верна в дружбе, но также многого требуя от дружбы». Герцогиня Деказ, которая познакомилась с Ливен в 1820 году в Лондоне, так писала об «аристократических предрассудках» княгини: «Быть герцогом Ноальским или герцогом Монтебелло было в ее глазах равноценно. Но если у вас не было титула, если вы не были ни министром, ни депутатом, то вы были в ее глазах ничем, полным ничтожеством». Княжна Шаховская приводит слова Ливен, сказанные ею графине Нессельроде относительно возможного брака с Гизо. «Милая моя, – говорила она, смеясь, – можете ли вы себе представить, чтобы меня называли госпожой Гизо?»

Однако «аристократические предрассудки» княгини не помешали ее салону занять уникальное место в лондонском обществе.

В Лондоне того времени действовало три политических салона: салон леди Джерси (влиятельной сторонницы партии тори), салоны леди Голланд и леди Гренвилль. Но среди них оставалось место для салона, более или менее свободного от партийных пристрастий. Дарья Ливен с ее даром проницательности и светским инстинктом быстрой реакции незамедлительно заняла это место. Ее салон, вначале исключительно светский, не замедлил превратиться в политический центр. Аристократка по рождению и убеждениям, несмотря на неизбежные сословные предрассудки, она открывала двери своего дома всем, кто пользовался властью или политическим влиянием. По словам французского историка Ж. Ганото: «Какая бы партия обычно ни была у власти, оппозиционеры и деятели правящих кругов, победители и побежденные встречали равно радушный прием, и немало здесь было достигнуто компромиссов».

Дарья Ливен, наряду со всеми другими занятиями светской дамы, поддержанием стимулирующей атмосферы и остроумного дипломатического общения, прилагала усилия, чтобы целеустремленно проводить неизменную линию на укрепление тесных контактов со всеми деятелями, которые могли бы благоприятствовать тем интересам, которым она стремилась служить, иногда с риском вызвать неудовольствие или вступить в конфликт с теми силами, которые отвергали компромисс и считали необходимым вести курс на противодействие российским интересам. Ж. Ганото отмечал ее неизменную преданность российским интересам, ради которых она неустанно расширяет круг друзей России и тех, кто мог ими стать, она готова, пустив в ход свое влияние, воздействовать даже на борьбу партий. По его оценке, Дарья Ливен – очень русская женщина, в высшей степени привязанная к своей стране, «преданная своим монархам». Отдавая дань традиционному месту династических связей в дипломатии того времени, она пристально следила за жизнью света и двора, находясь в дружеских отношениях с королями Георгом IV и Вильгельмом IV и со всеми ведущими политическими деятелями, независимо от их политической ориентации.

Notes