Хрустальные кружева

Глава 1

Хрусталь был холоднее, чем она ожидала. Сквозь тонкую ткань рубашки он прихватывал кожу на бёдрах и под лопатками, словно под ней лежал лёд, выточенный в форме стула. Спинка поднималась выше головы и расходилась гранёным веером, и когда Арви поворачивала шею, в гранях дробилось её лицо: десяток бледных ртов, десяток глаз, и все косили в сторону двери.

Запястья охватывали тонкие кружевные обвязки из стеклометалла, гораздо более прочные, чем казались на первый взгляд. Затянули это сложное шибари без злобы, аккуратно, и от этой аккуратности становилось хуже. Злость можно понять, а здесь кто-то знал, сколько нужно затянуть, чтобы пальцы не немели и при этом не оставалось ни малейшего зазора. Она попробовала провернуть левую руку. Кружево скрипнуло, пряжка звякнула о хрусталь, и звук ушёл под высокий потолок, долго там перекатываясь.

Комната была круглой и пустой. Башня, судя по изгибу стен. В узком окне стояло тёмное небо без звёзд, и сквозняк от окна тянул по полу, забирался под босые ступни. Больше ничего здесь не было: камень, стул, она на стуле. Её поставили в центр так, чтобы из двери была видна сразу вся, с ног до головы.

Внизу, далеко, ходили. Шаги слышались не отдельно, а глухой волной, будто по лестнице поднималась одна большая многоногая тварь. Арви считала витки. На седьмом звук пропал, и это было хуже, чем когда он приближался.

Холод шёл от окна, но тронул её сбоку, у правого плеча, и тронул иначе, как трогает сырость в погребе. Она повернула голову.

У стены, там, где минуту назад был голый камень, стояли фигуры. Три, потом четыре, потом она сбилась. Они были выше человека и светлее воздуха вокруг, вытянутые, как отражения в ложке, и сквозь них проступала кладка. Лиц у них не было, но было место, где лицо полагалось, и оттуда на неё смотрели. Одна фигура отделилась от стены и потянулась к ней, не шагая, просто становясь ближе, и воздух вокруг стула загустел.

— Кто вы? — спросила Арви. Голос вышел хриплым.

Ей ответили. Звук был похож на речь, если бы речь выдыхали, а не произносили: длинные шелестящие гласные, между ними сухие щелчки, будто кто-то пересыпал из ладони в ладонь мелкие камешки. Слова складывались и тут же разворачивались обратно, одно и то же, одно и то же. Фигура наклонилась к самому её уху, и Арви ощутила не дыхание, а его отсутствие, пустое место у щеки, куда уходило тепло.

Этого она не помнила. Мысль была странная, и она не успела понять, откуда взялась.

Вторая фигура держалась позади остальных и всё время поворачивалась к двери. У неё дрожали края, как дрожит пламя свечи, когда кто-то ходит по комнате. Она быстро повторяла короткую фразу из трёх щелчков и выдоха, повторяла снова и снова, и Арви по одной этой скороговорке поняла, что та боится, но не её, скорее чего-то за дверью или ещё дальше.

— Я не понимаю, — выражая лицом максимальное недоумение протянула Арви. — Я не понимаю вас. Говорите медленнее.

Ближняя фигура протянула к её запястью что-то вроде руки. Ремень под этим прикосновением остался таким же тугим, но кожа на руке покрылась мурашками до самого локтя.

Дверь открылась.

Солдат было шестеро - чёрные мундиры застёгнуты под горло, высокие сапоги натёрты до блеска, на поясах короткие клинки в ножнах. Лица у всех были одинаково правильные и одинаково неподвижные, взгляд, проваливающийся сквозь неё на спинку стула. Они вошли в ногу и остановились в ногу. Фигуры у стены никуда не делись, волновались в двух шагах от первого солдата, и тот их не заметил, даже не скосил взгляд.

Старший, с серебряным шнуром на плече, опустился на одно колено у стула и принялся расстёгивать пряжки жесткими и сухими пальцами. Он не торопился и ни разу не задел её кожу больше, чем было необходимо, и она всё равно сжалась, пока он возился с последним ремнём. Руки освободились, и она не сразу смогла их поднять: плечи затекли, в локтях закололо.

— Встань, — его голос прозвучал как выкрик ворона.

Она поднялась. Хрусталь отпустил её с неприятным влажным звуком, будто стул хотел удержать тепло ее тела. Двое взяли её под локти, твёрдо и ровно, как берёт человек, осознающий свою силу, и повели к двери.

Лестница закручивалась вниз узкой спиралью, ступени стёрлись посередине от тысяч ног, и босые ступни то и дело попадали в эти ямки, прохладные и гладкие. Факелы в железных кольцах горели без треска и без запаха. Арви заметила это и тут же забыла, потому что фигуры шли за ними. Они текли по стене вниз, обгоняя солдат, отставая, снова обгоняя, и их шелест стал громче, настойчивее, будто они торопились сказать что-то, пока есть время.

Испуганная тень держалась ближе всех. Она скользила вровень с Арви по внутренней стороне спирали, и там, где у неё должна была быть рука, воздух касался рукава рубашки и тянул. Веса в этом не было никакого, но тянуло явственно, назад, вверх, прочь от того, куда её вели.

— Отстань, — прошептала Арви. — Я не могу. Ты же видишь.

Солдат справа чуть сильнее сжал ей локоть. Больше ничего.

Внизу лестница вывела в коридор с чёрным каменным полом, отполированным так, что в нём отражались факелы и шагающие сапоги. На стенах висели длинные полотнища, багровые, с одним и тем же знаком, вышитым золотом: круг, перечёркнутый вертикальной чертой. Знак повторялся через каждые десять шагов, и Арви начало казаться, что они идут на месте, а мимо просто проворачивают одно и то же полотнище.

Фигуры в коридоре стали тоньше. Они вытягивались под потолок и шелестели оттуда, и в их речи вдруг прорезалось что-то знакомое, какой-то повтор, ритм, будто одно слово было именем. Арви прислушалась, сбилась с шага, и её подхватили под локти и понесли почти на весу, так что пальцы ног скользили по камню.

Двери в конце коридора были выше трёх человек. Их открыли без стука.

Зал оказался огромным и полутёмным. Свет падал сверху, из круглого проёма в куполе, одним столбом, и в этом столбе стоял трон, тёмный, из какого-то дерева, почти чёрного от времени. По краям зала, в темноте, угадывались колонны и неподвижные люди у колонн, стража или придворные. Никто не шевелился, никто не кашлял. Солдаты довели её до края светового круга, отпустили и отступили, и она осталась одна на полированном полу, в тонкой рубашке, со следами ремней на запястьях.

Он сидел на троне, откинувшись, положив руку на подлокотник, и смотрел на неё.

Она знала, что он будет смотреть именно так, будто знала заранее, и от этого знания внутри всё стянулось. Высокий, широкий в плечах, в чёрном без единого знака отличия, только на пальце тяжёлое кольцо. Волосы коротко острижены, на висках седина, и эта седина лежала в столбе света серебром. Лицо было красивым той красотой, от которой хочется отвести глаза и никак не выходит: резкие скулы, тяжёлый подбородок, рот, который привык отдавать приказы и знал, что их выполнят.

— Ты пыталась бежать, — сказал он.

Голос был низкий и тихий, но зал подхватил его и донёс до неё целиком, до последнего звука. Она не пыталась бежать. Она не помнила, пыталась ли. Но под его взглядом это вдруг стало правдой, и она виновато опустила глаза, сама себя за это ненавидя.

— Подойди.

Она не двинулась. Он чуть приподнял бровь. Позади неё скрипнул сапог солдата, и она шагнула в свет.

Под лучом из купола было теплее. Тепло легло на плечи, на шею, на лицо, как ладонь. Она сделала ещё шаг и ещё и остановилась у нижней ступени трона. Он поднялся. Спустился к ней медленно, ступень за ступенью, и с каждой ступенью оказывался выше, заслонял свет, пока она не очутилась в его тени целиком.

От него пахло дымом и кожей. Он взял её за подбородок двумя пальцами и поднял её лицо. Пальцы были тёплые. Она смотрела ему в глаза и не могла понять, чего боится больше: того, что он сделает ей больно, или того, что не сделает.

— Руки, — сказал он.

Она протянула руки. Он повернул их запястьями вверх и провёл большим пальцем по красным полосам от ремней, сначала по левому, потом по правому. Медленно, будто считывал. Кожа под его пальцем горела. Она перестала дышать, потом спохватилась и вдохнула слишком резко, и он это услышал и улыбнулся уголком рта.

За его плечом, в темноте у колонны, стояли фигуры.

Они пришли и сюда. Столб света их не касался, они держались у края, бледные, вытянутые, и шелестели. Испуганная металась вдоль колонны, вверх и вниз, её края расплывались. Она повторяла свою фразу из трёх щелчков и выдоха всё быстрее, громче, и теперь Арви ясно слышала, что последний выдох в ней поднимается, как вопрос.

— Смотри на меня, — сказал он.

Она посмотрела. Он наклонился.

Поцелуй был таким, каким она его ждала. Твёрдым сначала, потом мягче, его рука легла ей на затылок, пальцы вошли в волосы, и узел, который и так держался плохо, распустился, и волосы упали ей на плечи. Колени ослабли. Он прижал её к себе, и она вся ушла в это тепло, в запах кожи, в тяжесть руки на спине. Где-то в теле развязалось то, что было стянуто с самой башни, с хрустального стула, и она подумала, что вот сейчас, вот наконец.

Он приблизился губами к ее шее и прошептал:

— Ты моя.

И она знала, что он это скажет. Знала интонацию, знала паузу перед словом «моя», знала, что сейчас его ладонь сдвинется с поясницы ниже, и ладонь сдвинулась. Знала, что он поведёт её к ступеням трона, и он повёл. Каждое движение приходило на полсекунды позже, чем она его ожидала, как эхо собственной мысли. Так бывает, когда перечитываешь старую книгу и губы сами шевелятся на следующей строчке.

У колонны шелестели. Испуганная дымка замерла, вытянулась в сторону Арви произнося что-то длинное, медленное, с щелчками в середине. Впервые за всё это время медленно, будто поняла, что иначе её не слышат.

Арви поймала себя на том, что прислушивается. Его губы были у неё на шее, его пальцы расстёгивали пуговицу на её рубашке, а она стояла, запрокинув голову, и пыталась разобрать, где в этой речи кончается одно слово и начинается следующее. Три щелчка. Выдох. Долгое «эа», которое переходило в шелест. Потом всё сначала, опять три щелчка.

Первая пуговица поддалась под его пальцами, а за ней почти сразу вторая. Его дыхание стало тяжелее, и это тоже было вовремя, ровно там, где положено.

Ей стало скучно.

Это пришло не сразу, а как приходит холод в остывающую воду: сначала не замечаешь, потом уже поздно. Тепло в теле было на месте, пальцы были на месте, и где-то рядом всё ещё жила та тугая волна, от которой минуту назад подгибались колени, но сама она уже стояла чуть в стороне от этого и смотрела на седину у него на висках, на слишком правильную линию подбородка, на кольцо, в котором не отражалось ничего. Смотрела и думала: господи, какая же скука.

А вот фигуры у колонны были чем-то чуждым этой ситуации, что они такое она не знала.

— Подожди, — сказала она.

Он не подождал, никогда не умел ждать. Его рука скользнула ей под рубашку, и она уперлась ладонями ему в грудь и оттолкнула, сильно, двумя руками. Он отступил на шаг и остановился. Лицо осталось прежним: приоткрытый рот, прищур, прядь, упавшая на лоб. Он стоял и ждал продолжения с этим лицом, как манекен в витрине, которого забыли переодеть. Солдаты у колонн не двинулись, придворные не шевелились. Во всём зале только фигуры у колонны пульсировали, и Испуганная снова сказала ту медленную фразу, и снова в конце выдох поднялся вопросом.

Арви подняла руки и хлопнула в ладоши. Два раза, резко.

Зал сложился. Свет из купола погас, будто его выключили, и следом за ним погасли стены, пол, трон, мужчина с седыми висками. Последним ушёл шелест, и ей показалось, что он оборвался на середине слова.

* * *

Шлем был тёплым и влажным изнутри. Арви нащупала застёжку под подбородком, отщёлкнула её и стянула дутый пластик с головы, путаясь в волосах. Мягкие подушечки на висках отлипли с тихим чмоканьем, и сразу стало холодно в тех местах, где они прилегали.

Каюта была тёмной. Над дверью горела дежурная полоска, синеватая, и в её свете проступали знакомые углы: откидной стол с кружкой, в которой засохли остатки чая, куртка на крючке, стопка планшетов с рейсовыми отчётами (она обещала себе разобрать ещё позавчера). Под ногами, сквозь палубу, ровно гудел «Стриж», и гул этот она знала телом, как знают собственный пульс. Шла вторая смена. За переборкой кто-то прошёл по коридору, мягко, в корабельных тапках, и шаги стихли у камбуза.

Она сидела на койке, поджав под себя ноги, в старой футболке и шортах. Никакой рубашки с пуговицами. На запястьях почти никаких следов, только привычные мелкие шрамы от такелажа, белые и давние. Волосы и правда выбились из узла и лезли в лицо. Хоть что-то совпало.

Арви вытерла ладонью мокрый лоб и засмеялась, коротко, в пустую каюту. Смех вышел не такой, как обычно, и она его оборвала.

Сценарий для своего нейрошлема с башней она написала на прошлой неделе. Хрустальный стул придумала отдельно и очень собой гордилась: хотелось холода, хотелось, чтобы было по-настоящему страшно. До башни был корабль контрабандистов, где её держали в трюме, до корабля курорт на Сольвейге с мужчиной, который не сводил с неё глаз с первого вечера, до курорта что-то про войну, про госпиталь, она уже не помнила подробностей. Она каждый раз меняла декорации, придумывала новые двери, новые запахи, новую опасность, и каждый раз в конце всё сходилось к одному лицу, к одной паузе перед словом «моя», и дальше становилось скучно. Сначала через неделю. Потом через три дня. Сегодня хватило полуминуты.

Лицо было Рилана. Сценарий слегка его улучшал: плечи шире, в талии без той мягкости, которая появилась у него за последние годы, голос ниже, и седина только на висках, аккуратная, будто нарисованная, никаких измененных возрастом щек и подбородка - только тот образ, который хочется рисовать. И этот никуда не торопился: забывал про часы, лежал рядом до утра и ждал, пока она сама поднимется первой, а слов «мне пора» в нём попросту не водилось. Она собирала его характер заново каждый раз и каждый раз вытаскивала из него то, что мешало, и в итоге вытащила что-то, без чего он перестал быть интересным. Ива сказала бы, что это закономерно. Ива сто раз предлагала ей нормальный сценарий, профессиональный, с сюжетом, с людьми, у которых есть свои желания. Арви каждый раз отказывалась, и они обе знали почему, и обе делали вид, что не знают.

Она положила шлем на колени и посмотрела на него. Обычный шлем, матово-серый, с потёртым ободком там, где она его всегда хватала. На боковой панели мигал зелёный огонёк: сеанс закрыт, запись сохранена.

Запись.

Арви потянулась к планшету на столе и задела локтем кружку. Та тяжело опрокинулась набок, глухо стукнула о столешницу, прокатилась по ней и ударилась о бортик, и засохший чай даже не шевельнулся на дне.Она открыла файл сценария. Башня, стул, ремни, шесть солдат, лестница, коридор, полотнища со знаком, зал, мужчина. Она пролистала до конца и обратно. Никаких фигур у стены. Никаких существ без лиц, никакой речи из щелчков и выдохов. Их список персонажей не знал, и в описании комнат, сколько она ни прокручивала его вверх и вниз, о них не нашлось ни строчки.

Она открыла журнал сеанса. Сорок одна минута. Шкала активности шла ровной волной, с пиками там, где она ждала пиков, а на семнадцатой минуте, когда она ещё сидела на хрустальном стуле, волну пересекла тонкая чужая линия, неровная, как почерк на холоде. Она тянулась до самого конца, до хлопка. Шлем записал её вместе со всем остальным, аккуратно, секунда за секундой, и положил в архив, откуда его в любой момент может запросить медкомиссия.

Арви знала, как чистить журнал. Знала, какие поля трогать, чтобы не осталось следов правки. Делала это не раз. Она сидела, держа палец над экраном, и не нажимала, потому что в голове у неё всё ещё звучала та фраза. Три щелчка, выдох, долгое «эа», уходящее в шелест. Она могла бы повторить её сейчас, вслух, с той же интонацией, с тем же подъёмом в конце. Она не придумывала этого звука, у неё не хватило бы на него воображения.

Переутомление, сказала она себе. Слишком долго не спала, слишком много кофе, слишком много пустых вечеров. Подсознание подсунуло что-то своё, тёмное, из давнего, из того, что не помнишь днём. Или программа сбилась, наложила кусок чужого сценария, такое бывает, наверное, бывает.

Арви встала, включила верхний свет на полную, и каюта сразу стала маленькой, резкой, с белыми стенами и засохшим пятном чая на столе. Она постояла, щурясь. Потом медленно обернулась и посмотрела в угол за шкафчиком, где стены сходились под потолком и где было чуть темнее, чем везде. Там было пусто. Она смотрела туда ещё долго, пока не заболели глаза, и только потом снова села на койку и взяла планшет, чтобы вычистить из журнала семнадцатую минуту и всё, что шло после неё.

Глава 2

В дверь постучали дважды, потом, почти без паузы, ещё раз. Так стучал только Мик: два раза для приличия и третий, чтобы было понятно, что он всё равно войдёт.

— Открыто, — сказала Арви.

Он вошёл боком, потому что в одной руке держал кружку, в другой тарелку, накрытую второй тарелкой, а дверь на «Стриже» открывалась ровно на ширину одного нормального человека. Мик нормальным человеком не был, он был выше почти на голову, сутулился, чтобы не задевать притолоку, и сегодня на нём был свитер Ленни, зелёный, с растянутым воротом, в котором Ленни ходил на вахту, пока свитер не пропал. Арви давно знала, куда пропадают свитера с этого корабля.

— Ты опять не спишь, — сказал Мик. — У тебя горит свет на полную, это видно из коридора по щели. Я думал, у тебя пожар.

— Я бы тебе сказала про пожар.

— Ты бы его сначала потушила сама, а потом сказала, что было немножко дымно.

Он поставил кружку на стол, заметил там её старую кружку, лежащую на боку, и засохшее пятно, и посмотрел на всё это так, как смотрят на мёртвую мышь. Двумя пальцами поднял кружку, заглянул внутрь.

— Это какого дня?

— Не помню. Вторника.

— Сегодня суббота, Арви.

— Значит, прошлого вторника.

Мик вздохнул, отнёс кружку в санитарную нишу в углу и нажал клавишу крана. Оборотная вода потекла скупо, по норме, он набрал её в кружку на палец, оставил отмокать и вернулся к столу. Там он снял с тарелки верхнюю, и под ней оказались два куска пирога, серого с виду, в тёмных прожилках.

— Это что?

— Это пирог, из того, что осталось от ужина.

— Ты на ужин не пришла!

— Я была занята!

— Я видел, чем ты была занята, — он кивнул на шлем, который так и лежал у неё на койке рядом с планшетом, матово-серый, с огоньком на боку. — Пей, пока горячий. Я туда положил мёд и корку, как ты любишь, хотя ты не заслужила.

Арви взяла кружку обеими руками. Чай был крепкий, чуть горький от корки и сладкий у дна, и пах так, как пахла их общая кухня на Симиз, когда им было по двенадцать лет и они варили чай на плитке в подсобке у школьного смотрителя, потому что дома у Мика было нельзя, а дома у Арви не было плитки, у тииров вообще не было плитки. Она сделала глоток и почувствовала, как он проходит вниз, горячей полосой, до самого живота. Только тогда она поняла, что у неё холодные руки.

Мик сел на край койки, отодвинув шлем подальше, как будто тот мог укусить, и сложил руки на коленях.

— Ну, — сказал он.

— Что «ну»?

— Ну, кто сегодня был. Пират? Князь? Тот, с конюшней?

— Диктатор.

— О, — сказал Мик. — Новенькое. Растём.

— Там был замок, — сказала Арви и сама удивилась, что голос у неё звучит обыкновенно. — Страна, где всех давят, флаги, солдаты в чёрном. Меня держали в башне. На хрустальном стуле.

— На хрустальном.

— Да.

— Это же неудобно.

— Это красиво.

— Это холодно и скользко, — сказал Мик. — И если он треснет, ты себе всё порежешь. Ладно. И кто был диктатор?

Арви посмотрела в кружку. Там плавала корка, закрутившаяся в тёплой воде, как стружка.

— Ты знаешь, кто был диктатор.

Мик помолчал. Потом потянулся, взял с тарелки кусок пирога, откусил и сказал с набитым ртом, так что вышло не очень внятно:

— Я знаю. Я хотел, чтобы ты сама сказала.

— Рилан, — сказала она. — Опять Рилан. Только лучше. Выше, плечи шире, живота нет, седина красивая, как нарисованная. И он никуда не торопится.

— Вот это, конечно, чистая фантастика.

Она засмеялась, коротко и громко, и чай плеснул через край кружки ей на пальцы. Мик молча протянул ей салфетку, которую, оказывается, всё это время держал в кармане, будто знал, что она понадобится.

— Я знаю, — сказала Арви, вытирая руки. — Я знаю, Мик. Я же его забываю. Я честно забываю. Я удалила его из контактов, я не открываю новости с Таврики, я даже Аюде запретила про него спрашивать.

— Аюда спрашивает всё равно.

— Аюда спрашивает всё равно, — согласилась Арви. — Но я ей не отвечаю. Почти. А потом приходит вечер, в каюте тихо, и я думаю, ну ладно, один раз, никто же не узнает, это ведь не он, это картинка. И опять собираю его заново.

— И как тебе картинка?

— Скучно.

Мик перестал жевать.

— Серьёзно?

— Серьёзно. Он меня целует, а мне скучно. Я знаю, что он скажет. Я знаю, куда он положит руку. Я знаю, в какой момент он скажет «ты моя», потому что я сама это написала, три года назад, и с тех пор только меняю ему костюм. Как будто перечитываешь книгу, которую знаешь наизусть, и уже на середине страницы видишь, какое слово будет в конце.

— Может, это и хорошо, — сказал Мик. — Может, это значит, что оно проходит.

— Может, — сказала Арви, хотя не верила. Она знала, как это бывает - в жизни Рилан тоже бывал скучным, и это ничего не меняло, её всё равно тянуло к нему, как тянет к краю, когда стоишь на высоте. Шесть лет её тянуло, до головокружения. Она видела его раз в три месяца, если везло с рейсами, потом раз в полгода, и каждый раз он смотрел на часы, а она делала вид, что не видит, и каждый раз она думала, что это последний, и каждый раз это оказывалось не так. А потом она узнала про него то, после чего слово «последний» стало значить что-то определённое, и всё равно сидела вечером в каюте и надевала шлем.

Мик смотрел на неё поверх пирога.

— Ты опять ушла куда-то, — сказал он.

— Я здесь.

— Ты на Таврике. У тебя лицо таврийское делается, кислое.

— У меня нормальное лицо.

— У тебя лицо человека, которому три часа не дают визу. Вернись, пожалуйста, у меня пирог стынет.

Она вернулась. Взяла второй кусок, откусила. Пирог оказался с грибами и сушёными ягодами, неожиданно вкусный, и она сказала об этом, и Мик кивнул с видом человека, которому это говорили уже двенадцать раз за вечер и ещё раз не повредит.

— Это Бажена сказала, что так нельзя, грибы с ягодами, — сообщил он. — А потом съела три куска. Так что я теперь прав.

— Ты всегда прав, когда кормишь.

— Я всегда прав. Просто когда кормлю, со мной не спорят.

Она доела и облизала палец. Мик смотрел на её руки, на почти невидимые полосы, все еще видневшиеся на запястьях, едва-едва, где шлем передавал в кожу ощущение давления жесткого шибари-кружева и тело верило ему дольше, чем стоило бы. Она спрятала руки под кружку, но было поздно.

— Арви, — сказал он.

— М?

— Я тебе сейчас скажу одну вещь, ты только не кидайся ничем. У тебя в руках горячее.

— Я поставлю.

— Поставь.

Она поставила кружку на стол. Мик сцепил пальцы и некоторое время смотрел на них, собираясь, и она видела, как он собирается, потому что знала его тридцать лет и знала, что у него на лбу появляется складка, когда он хочет сказать что-то неприятное так, чтобы не обидеть.

— Я не осуждаю, — сказал он. — Ты знаешь, я вообще ничего не осуждаю, у меня самого на анкете написано, что я люблю долгие прогулки, а я их ненавижу. Фантазируй про кого хочешь. Хоть про Рилана, хоть про начальника порта на Тессе, у него усы. Но ты послушай, как это звучит. Тебя держат в башне. Привязанной. На стуле, который вот-вот лопнет. Потом солдаты тащат тебя вниз. Потом мужик, который считает тебя своей собственностью, делает с тобой что хочет, а ты ему «спасибо».

— Я не говорю «спасибо».

— Ну, по смыслу.

— Это жанр, Мик. Все так пишут. Открой каталог, там половина такого.

— Я открывал каталог. Там половина такого, согласен. А у тебя всё такое! В прошлый раз были пираты, и тебя везли в трюме. До этого был князь, и тебя везли в клетке. До этого, я уже боюсь спрашивать, была какая-то секта.

— Орден.

— Орден. И ты там, по-моему, тоже не в президиуме сидела.

Арви открыла рот и закрыла. Потом сказала:

— Это просто картинки.

— Это твои картинки, — сказал Мик мягко. — Ты их себе сама шьёшь. Никто тебе их не продаёт. Ива бы тебе продала нормальные, с сюжетом, где ты хоть раз кого-нибудь спасаешь, ты же это умеешь лучше всех в Рукаве. А ты берёшь и привязываешь себя к стулу. Каждый раз. Я не знаю, что это значит, я кок. Но, по-моему, в твоих фантазиях многовато насилия над тобой самой. И, по-моему, по тебе плачет доктор.