Монфокон

Копьё небес (Новелла)

Пусть же мои слова станут эпитафией угасающей тьме и колыбельной песней рождающемуся рассвету!

Ясная, немая ночь. Серебряная вуаль призрачного света окутывала город Гелиополь и древние пески Египта. Река Нил, преображённая лунным оком, струилась живой лентой, на ней появлялись и исчезали седые блики. Легкие и изящные фелуки[8], будто тени, скользили по зеркальной глади, оставляя за собой едва заметный след. На борту каждой царило сонное спокойствие, нарушаемое слабым плеском волн о борта.

Пирамиды, освящённые благословенным оком Исиды, возвышались вдали, тая в себе загадки небожителей-фараонов. Яркий свет смягчал острые углы каменных глыб. Чёткие геометрические формы, вдохновлённые богами и воздвигнутые руками смертных, в тени Нефтиды[9] виделись неотъемлемой частью ландшафта. Они, нубийские стражи, охраняли вечный покой тех, кто лежал в глубоких мастабах[10].

В сердце всего этого великолепия, в потайных катакомбах храма, что возвышался неподалёку, собралось тайное общество.

Тут находились жрецы, чьё величие и непостижимые знания не поддавались разуму простых смертных. Облачённые в жёлтые льняные плащи, двойные схенти[11] и сандалии, они носили на шее золотую змею, кусающую себя за хвост, – знак вечности и божественного круговорота. Поодаль от них, в тени колонн, расположились меджаи[12] c хопешами[13]. Их преданность была выкована в горниле битв и скреплена кровью, словно клятвенной печатью.

Двери, сокрытые в сумраке изваяния Сета, отворились, впуская главу тайного общества в святилище. Все повернулись в его сторону и встали на колени, подняв руки в знак уважения. Он приблизился к алтарю из обсидиана. На отполированной поверхности мерцали отблески огней, горящих в чашах-светильниках.

На алтаре покоился жезл Уас из слоновой кости, увенчанный золотой головой животного воплощения бога Сета с драгоценными камнями вместо глаз, а его нижняя часть завершалась раздвоенным хвостом, намекающим на коварство и обман.

– Братья, – начал речь главный жрец. Его голос эхом разнёсся по залу, украшенному колоннами и рисунками на них. – Мы, хранители знаний и силы фараонов, собираемся здесь, чтобы подтвердить нашу верность Анх Ба[14].

Он взял в руки жезл и высоко поднял его.

– Готовы ли вы вновь принести эту клятву?

– Готовы! – раздался громогласный хор.

Присутствующие жрецы в едином порыве двинулись к алтарю, их ладони прильнули к холодной гладкой поверхности камня.

В наступившей тишине раскатился густой громоподобный голос главного жреца:

– Во имя Ра, чьи руки перемешивают песок времени, перед ликом Осириса, стража рождения и смерти. Мы, наречённые слуги, клянёмся скрывать деяния наши от взоров непосвящённых. Да не услышат о наших шёпотах уши недостойных. Клянёмся почитать и хранить знания древних, как смертные поклоняются мудрому Тоту[15]. Клянёмся помогать братьям и сёстрам, которые нуждаются в защите и справедливости. Клянёмся соблюдать и передавать традиции Анх Ба, как фараоны соблюдают законы Маат[16]. Клянёмся хранить и применять силу лишь во благо. Если мы нарушим эту клятву, да постигнет нас гнев Сехмет[17] и превратятся наши тела в прах. Ankh wedja seneb![18] Да будем мы жить во славу Анх Ба!

– Да будем мы жить во славу Анх Ба!

1 сентября 2009 года

Сидящая справа от меня девушка лет восемнадцати приподняла шторку иллюминатора. Тут же косые лучи заходящего солнца больно ударили в глаза. Поморщившись, я потёр их и сладко потянулся. В салоне царило спокойствие и умиротворение. Монотонный гул двигателей и комфортная температура располагали к отдыху. Многие пассажиры, измотанные одиннадцатичасовым перелётом, дремали в своих креслах, погрузившись в объятия Морфея.

В проходе возникла миловидная стюардесса со стальным взглядом, но лёгкой улыбкой на губах. Безупречно сшитая форма, которая успела слегка помяться, подчёркивала стать девушки. Каштановые волосы уложены в строгую ракушку, подчёркивая строгий образ.

– Простите, мисс, не подскажете, когда мы приземлимся? – поинтересовался я.

– Примерно через час с четвертью. Вам что-нибудь нужно?

– Нет, спасибо. В меню этого блюда нет.

Она бросила на меня быстрый взгляд, в котором читалось то ли лёгкое осуждение, то ли любопытство, но тут же рассмеялась и зашагала к кабине пилотов.

Я же откинулся на спинку кресла и через иллюминатор стал разглядывать расстилающийся внизу пейзаж. Под железными крыльями самолёта виднелись огни дорог и небольших городков, а между ними темнели извилистые русла пересохших рек и широких озёр.

Через некоторое время на информационной табличке вспыхнул символ «пристегнуть ремни». По шумящему громкоговорителю раздался голос стюардессы:

– Уважаемые пассажиры, мы приближаемся к аэропорту Турина имени Сандро Пертини. На время посадки обслуживание прекращается. Просим вас застегнуть ремни безопасности, привести спинки кресел в вертикальное положение и убрать столики. Благодарю за внимание.

Под брюхом самолёта раздался щелчок, и из его чернеющего чрева выдвинулись шасси. А ещё через мгновение, вздрогнув всем корпусом, самолёт дёрнул крыльями, выпустив посадочные закрылки и готовясь к приземлению.

Спустя томительные минуты ожидания авиалайнер, развернувшись перед заходом на посадку, стал снижаться. Лёгкое покачивание, и вот шасси уже коснулись земли. Крылатая машина, припав к взлётной полосе, завершала свой путь.

Я застыл, прильнув лбом к иллюминатору. Передо мной открылась панорама высоких гор, покрытых снегом. Сквозь преграду в виде акрилового пластика до меня донеслось их морозное дыхание с кристально чистым воздухом. Они будто сошли с глянцевой подарочной открытки. Масштаб поражал воображение. А последние лучи солнца, касаясь вершин, окрашивали их в багровые оттенки.

Миновав паспортный контроль и забрав багаж, я прошёл в зону прилёта. Тут, как всегда, стояли толпы встречающих. Среди всего этого моря лиц пестрели букеты цветов, реяли разноцветные воздушные шары и дрожали большие самодельные плакаты с надписями на итальянском языке.

Пройдя через толпу, я, услышав оклик, обернулся и увидел человека в скромной клетчатой рубашке, чёрных джинсах и того же цвета мокасинах.

– Синьор, вы, должно быть, Томас Морган? Я ведь не ошибаюсь?

Я кивнул.

– Да, это я. А вы, должны быть, Никколо?

– Si! Меня прислал синьор Антонио. Он велел встретить вас и доставить к нему. Позвольте ваши вещи.

Помощник доктора проворно подхватил мою сумку с вещами и небольшой туристический рюкзак, зашагав в сторону своего автомобиля.

Я уселся в новенький «фиат», пахнущий свежей кожей и заводской смазкой. Кое-где на дверях ещё виднелась несорванная защитная плёнка. Никколо включил радио, и салон наполнился лёгкой воодушевляющей итальянской мелодией. Уставший и полусонный, я стал наблюдать, как за окном мелькают автомобили, многоэтажные дома, раскидистые деревья, улицы и пестрящие рекламные щиты.

Вскоре машина замерла у подножия музея, чей вход стерегли две застывшие каменные караульные – богини Сехмет. Они по-прежнему хранили сакральные тайны и незыблемый покой, но уже совсем в другом мире и месте.

Никколо повернулся и с довольной улыбкой проговорил:

– Мы приехали, Томми. Хорошего тебе дня и удачи!

Я вышел из машины и тут же ощутил, как липкая жара обволакивает меня. Закинув сумку и рюкзак на плечо, я поглядел на большие старинные дубовые двери.

– Значит, здесь папаша вкалывал, – присвистнул я, поднимаясь по лестнице.

Туринский музей египтологии – один из старейших и значительных в Европе. Его коллекция насчитывает более тридцати тысяч артефактов и уступает лишь сокровищницам Каирского национального музея. Здесь перед посетителями возвышаются статуи фараонов, саркофаги, покрытые росписью иероглифов, сияющие древние ювелирные изделия и хрупкие, ветхие папирусы. Сам музей своим архитектурным великолепием повторяет грандиозность древней цивилизации, напоминая о важности истории.

Ощутив величие этого места, я подошёл к информационной стойке недалеко от входа. Навстречу мне потянуло приятной прохладой из кондиционера. Я сбросил с плеча сумку и рюкзак, а затем нажал на кнопку вызова. Звонок отозвался звонкой трелью, и из подсобки появилась итальянка лет тридцати, одетая в строгий офисный костюм. Приветливая улыбка, игравшая на её лице, сменилась испугом. Зелёные глаза женщины расширились, став похожими на чайные блюдца, она замерла, не отрывая взгляд от меня.

– Роджер? – неуверенно прошептала женщина.

– Нет, Роджер – это мой отец. Я Том, его сын.

Она рассмеялась, прикрыв рот ладонью, будто пытаясь удержать вырвавшийся секрет.

– Том, простите меня. Роджер никогда не рассказывал, что у него есть сын. Вы не представляете, как вы похожи. Просто одно лицо.

– Спасибо, сочту за комплимент.

– Мне очень жаль, что ваш отец ушёл. Я хорошо знала его.

– Видимо, не очень хорошо, – едко отозвался я, стирая со лба капли пота.

– И всё же… он был светлым и добрым человеком. Наш музей будет скучать по нему. Вы сюда надолго приехали?

– Нет, я сам только узнал о его смерти. Мне сообщил… как же его…

Я нетерпеливо забарабанил пальцами по лакированной поверхности ресепшена, выбивая военный марш When Johnny Comes Marching Home.

– Ах да, доктор Росси… Так вот, этот доктор попросил меня зачем-то приехать сюда.

– Антонио? – удивилась женщина. – Директор нашего музея? Ну хорошо. Сейчас я ему сообщу о вашем приезде. – Администратор взяла телефонную трубку и нажала на клавишу быстрого набора.

– Доктор Росси, здесь к вам молодой человек, Томас. Он ожидает вас.

Она бросила на меня мимолётный взгляд, после чего уставилась на монитор и положила трубку.

– Господин Росси попросил вас подождать. Директор сейчас лично спустится за вами.

– Меня зовут Бьянка, – представилась она после секундной заминки, одаривая меня лучезарной улыбкой.

– А я всё ещё Том, – ответил я, проведя пятернёй по волосам.

– Удивительно, что Роджер не рассказывал о таком видном молодом человеке, – протянула Бьянка, кокетливо накручивая локон на палец. – А не хотел бы ты…

– Дорогая моя, не стоит строить глазки первому встречному, – властный голос директора музея раздался за моей спиной, оборвав её фразу на полуслове.

Я обернулся. За спиной стоял пожилой мужчина с учтивой улыбкой, в белой рубашке и коричневых брюках. Оглядев меня с головы до пят, он протянул руку:

– Рад наконец-то лично познакомиться, Томас. Я доктор Росси, но для тебя просто Антонио.

– Мне тоже приятно.

Мы обменялись крепким рукопожатием.

– Так-с. – Директор окинул меня внимательным взглядом. – Вещи можешь оставить здесь. Бьянка присмотрит. Прошу следовать за мной. Вы не откажетесь от холодного просекко, я полагаю? – сказал Антонио и, взяв меня по-дружески под локоть, увёл с собой.

Сквозь витражное окно кабинета доктора Росси проникал жёлтый свет фонарей. В святилище учёного витал запах кофе и вековых фолиантов. Чудилось, что дверь – это настоящие врата в древний мир или даже в иное, неизведанное измерение.

Стены, выкрашенные в приглушённый песочный оттенок, служили фоном для гравюр с загадочными иероглифами, карт древнего Египта, блеклых репродукций фресок из гробниц. В самом сердце кабинета располагался лакированный дубовый стол, заваленный документами и книгами. И всё же в этом хаосе учёный видел свою собственную систему, поэтому не позволял никому к ним прикасаться.

В левом углу притаился приземистый железный стеллаж, который доверху был завален бумажными стопками. На нём громоздились комментарии к Книге Мёртвых, трактаты по расшифровке иероглифов и покрытые пылью диссертации. На противоположной стороне, за стеклом витрины, находились артефакты, пробуждавшие в Антонио воспоминания о юности. Осколок алебастровой вазы, клочок папируса с тайным заклинанием, бронзовые и золотые скарабеи.

Сам доктор Росси был невысоким жилистым стариком с уставшим взглядом и острыми чертами лица, исчерченного морщинами. Его седые волосы, аккуратно зачёсанные назад, подчёркивали вид умудрённого опытом учёного, а очки в тонкой металлической оправе, восседавшие на переносице, придавали сосредоточенности и, пожалуй, даже некоторой отстранённости.

Когда мы расположились в старинных кожаных креслах и отпили глоток холодного вина, он наконец перешёл к сути дела.

– Томас, – директор начал разговор, протягивая мне большую картонную коробку. – Здесь лежат личные вещи твоего отца. Более того, если у тебя будет желание, то можешь завтра утром приехать и просмотреть его бумаги. Так сказать, погрузиться в мир, в котором жил твой отец.

– Спасибо, я так и сделаю.

– Вот и отлично, жду тебя в двенадцать. Ты, наверно, ужасно устал! Не смею тебя больше задерживать. – Антонио вдруг осёкся. – Вот я старый растяпа! Совсем вылетело из головы.

Из заднего кармана своих брюк он извлёк связку с тремя ключами.

– Это ключ от квартиры на Виа Милано, двадцать четыре. Второй – от машины твоего отца, припаркованной на нашей стоянке, а последний от его кабинета. Машину можешь забрать в любое удобное для тебя время. И постарайся ничего не терять, хорошо?

– Спасибо, док, – отозвался я, вставая. Взяв увесистую коробку, я двинулся к выходу. – Без адреса меня бы звали не Америго, а Италия Веспуччи.

Он добродушно расхохотался, провожая меня к выходу.

– Наслаждайся, Томми. Вечерний Турин – это ожившая мечта любого туриста! – посоветовал директор на прощание и, сославшись на неотложные дела, исчез, оставив меня наедине с вещами покойного отца.

Город утопал в чёрном вельвете, расшитом горящими драгоценными камнями. Дворцы и соборы, освещённые лучами холодных прожекторов, господствовали в ночном пейзаже. Их строгие силуэты чётко очерчены на фоне ночных светил. Дневная суета с её обыденным шумом уступила место хрустальному звону бокалов и лёгким мелодиям, льющимся из баров и ресторанов. Вечерние улицы превратились в кулисы для робких признаний, а парки манили прохладой и шелестом листвы. Набережные реки По, как шеи знатных дам, украшенные ожерельями из жемчуга, были окаймлены нитью фонарей. Река отражала в своих тёмных водах дрожащие отблески городской иллюминации.

Я брёл, словно измождённый верблюд по древнему Шёлковому пути, навьюченный неподъёмными тюками. Массивная коробка тянула меня вниз, как большой чёрный якорь, за спиной – увесистый рюкзак, а сумка предательски сползала с плеча, норовя подставить подножку.

Добравшись до нужной улицы (как мне показалось), я с глубоким вздохом облегчения опустил коробку на парапет и, выудив из кармана карту, купленную у выхода из музея, бросил на неё взгляд.

– Да чтоб тебя черти драли! – прошипел я, разглядывая её.

«Ан нет, вот она! Виа Милано, я на месте. Хвала Создателю!» – пронеслось у меня в голове.

Подъезд дома слабо освещался уличным светом. Взяв коробку, я нырнул в сумрачное нутро здания. Поднимаясь по полуосвещённой каменной лестнице, я бормотал под нос все проклятия, которые мог вспомнить. Подойдя к двери, я ещё две минуты шарил в поисках замочной скважины.

Наконец дверь с жалобным скрипом поддалась. Я толкнул дверь ногой и вошёл в квартиру. Щелчок щеколды отрезал меня от внешнего мира. Сбросив рюкзак и поставив коробку на пол, я снял ботинки и липнущую к телу мокрую майку, после чего, не зажигая света, как лунатик, побрёл в гостиную. Найдя в темноте очертания дивана, я рухнул на него, словно измученный путник, добредший до оазиса и мгновенно провалился в сон.

Солнце нагло и неумолимо вторгалось сквозь незашторенные окна, осыпая всё вокруг золотом танцующих пылинок. Один луч, назойливый, как мелкая муха, скользнул по моему лицу. Я попытался спрятаться в тень, но тщетно. Яркое итальянское солнце не знало пощады, напомнив мне о другом часовом поясе и об обжигающей жаре.

Я присел на край старого дивана, сладко зевнул и машинально потёр переносицу, прогоняя последние сонные нотки. В небольшом жилище царил холостяцкий хаос. Запах нафталина смешивался с ароматом пыли.

В углу, заваленном стопками пожелтевшей макулатуры, примостился старый чемодан, обитый потёртой кожей. Его латунные застёжки поблёскивали в ярких лучах. Рядом на полу валялась раскрытая книга с загнутыми страницами. На обложке едва различимо виднелось название: «Воспоминания о поездке в Константинополь, Каир и Иерусалим в 1887 году».

Кухонный и журнальный столы утопали в книгах по Египту вперемешку с пустыми тарелками и бутылками из-под вина. На полу небрежно валялись рубашки и носки, сброшенные, вероятно, после лишней порции алкоголя.

Откуда-то издалека донёсся приглушенный звук колоколов. Мелодичный перезвон проникал сквозь закрытые окна и толстые стены, наполняя комнату лёгким эхом.

– Да-а-а, – процедил я сквозь зубы, поднимаясь с мягких подушек дивана, стараясь ничего не уронить, – аккуратист был папаша, ничего не скажешь.

Босые ноги приятно холодила коричневая керамическая плитка. Я прошёл в крохотную кухню, едва ли не вросшую в гостевую комнату, и принялся изучать запасы холодильника, надеясь найти хоть что-то съестное.

– Надо же, ничего нет! – проворчал я с растущим раздражением, ощутив полнейшую пустоту. – Неужели ты питался одним святым духом? Да чтоб тебя черти драли!

Я со злостью захлопнул дверь холодильника. Вдруг мой взгляд заметил неприметную дверь, ведущую, по всей видимости, на балкон. Шагнув к ней, я распахнул её, выпуская наружу накопившуюся пыль.

Балкон выходил на узкую улочку, вымощенную древним булыжником, где жизнь била ключом. Яростный звон клаксонов автомобилей, стоящих в пробке, благоухание свежеиспечённого хлеба и крепкого кофе перемешивались с запахом цветков чубушника, шедшим из горшка на соседней веранде. Солнце стояло высоко, щедро заливая маленькую улочку теплом и обжигающим светом.

Подняв руку, я взглянул на ручные часы: половина двенадцатого.

– Чёрт, мне пора, – пробормотал я, – иначе не успею. Надеюсь, что-нибудь перехвачу по дороге.

Порывшись в сумке, я извлёк оттуда слегка мятую белую рубашку.

Я не слишком привередливый. Сойдёт. Все равно искать утюг в этом беспорядке будет нелегко.

Облачившись в рубашку, каштанового цвета брюки и начищенные до блеска ботинки в тон, я вышел из квартиры и тщательно запер дверь.

Спускаясь по хорошо освещённой солнечным светом лестнице, я увидел зеленеющее патио. Среди сочной зелени прятался скромный фонтан, что-то ласково нашёптывающий. Его мелодия заглушала городскую суету. Рядом стояла деревянная скамья, спинка которой была обвита изумрудными нитями дикого винограда, а в самом центре этого миниатюрного мира драгоценными самоцветами пылала яркая клумба. Пьянящий аромат цветов смешивался с тихим дыханием ветра, наполняя лёгкие дурманящим ароматом.

Миновав фонтан, а затем и витрину книжного магазина, где на стекле были наклеены изображения Марио и Луиджи – итальянских героев-сантехников, на углу я заметил вывеску кофейни.

– Надо же: The Coffee, – присвистнул я, – как будто название придумал пятилетний ребёнок.

Я приоткрыл дверь и шагнул внутрь. Посетителей почти не было, но сейчас это казалось неважным. В воздухе разливался дурманящий, терпкий аромат свежемолотого кофе. Закрыв глаза, я жадно вдыхал этот божественный нектар: насыщенный, глубокий, обволакивающий.

Взяв лишь американо, маффинов, к моему сожалению, не оказалось, я сокрушённо пробормотал:

– Ну как можно пить кофе без маффина? Это же совсем не кофе!

Молодой парнишка лет двадцати с фиолетовыми волосами, эмоционально жестикулируя, проговорил по-итальянски:

– Знаете, у нас тут и так хватает проблем с конкуренцией. Если мы начнём продавать маффины, нас просто засудят за попытку отравить население.

Выйдя из кофе-шопа, я отпил из стакана, но, поморщившись, с презрительным фырканьем отправил его в мусорное ведро. Кофе был настолько ужасен, что заставил меня задуматься о налогах. И это не комплимент ни кофе, ни налоговой системе!

Переступив порог музея, я услышал звуки приятной музыки и женское сопрано. Посередине зала располагалась небольшая сцена, на которой стояла девушка в невесомом платье, оголявшем линию плеч, на которые ниспадали волнистые пряди чёрных волос. Рядом с ней сидел пожилой гитарист. Голос певицы, бархатистый и нежный, с лёгкой хрипотцой, заполнял всё пространство. Лёгкие аккорды гитары рождались под пальцами музыканта, и мелодия проникала в душу, завораживая и лаская слух. Околдованный, точно ночная бабочка светом фонаря, я приблизился, заворожённый её обликом. Заметив это, певица одарила меня загадочной улыбкой, и в тот же миг её тело задвигалось в волнующем танце. Я мог бы вечно слушать это ангельское пение, но, словно гром среди ясного неба, в павильоне раздался голос доктора Росси, грубо разрушив чары:

– Томми, я уже думал, ты не почтишь нас своим присутствием!

Я обернулся. Директор музея, одетый в клетчатый пиджак, улыбаясь, спускался по лестнице. Поприветствовав друг друга, мы продолжили разговор.

– Вижу, что ты тоже попал под чары Софи, – усмехнулся Антонио.

– Ну что вы! Я наслаждался вашей плиткой, она такая гладкая, – съехидничал я в ответ.

– Ну что же. Полагаю, что мы достаточно насладились пением этой юной особы. А теперь приступим к делам, – буркнул доктор Росси, бросив сердитый взгляд на девушку.

Распахнув дверь в кабинет отца, я попал в иной мир, где время тянулось медленно, как смола, сползающая по сосновой коре.

Комната на первый взгляд показалась мне исполинских размеров из-за обилия вещей и книг, заполнявших её до отказа. От самого пола и до потолка тянулись книжные полки с пожелтевшими рукописями и потрёпанными научными журналами.

У окна располагался письменный стол, а на нём, словно на страже знаний, возвышалась метровая керамическая статуэтка древнеегипетского бога Сета.

– Как по мне, слишком чистая комната, – усмехнулся я, оглядываясь по сторонам.

– Да, твой отец всегда был аккуратистом, всё всегда на своих местах, не то что я. А ты разве не знал об этом?

– Грязь, как известно, – это та же чистота, только поинтереснее и с приключениями.

– Да уж… – озадачился Антонио, недоуменно уставившись на меня сквозь очки. – У него, кстати, неплохо получалось работать с глиной. Можешь забрать эту скульптуру, если хочешь. Думаю, что за неё можно получить немного монет.

– Да, спасибо за любезность. С глиной – да. Неплохо. Доводить до ума детей… у него получалось хуже. Это идеальный подарок для того, кого вы не очень любите. Как белый слон. Вроде бы и голодом не уморишь, даритель обидится, но такой подарок и даром не нужен.

– Молодой человек, я попросил бы! – в голосе Антонио прорезались стальные нотки.

– Прошу прощения за резкость. Мы с отцом редко говорили по душам. Каждый жил в своём мире.

– В любом случае, прощаюсь с тобой, Том. Дела, дела… Ах, чуть не забыл… Проклятая забывчивость! – Он извлёк из внутреннего кармана пиджака белый конверт. – Это предсмертное письмо твоего отца. Я нашёл его на рабочем столе, рядом с телом… Возможно, ты захочешь навестить его могилу на Старом кладбище, оно тут одно. Смотритель подскажет, где её найти.

– Спасибо, доктор Росси, за информацию.

Взяв письмо и убрав его в карман, я подошёл к статуэтке и приподнял её.

– Jesus Christ! Holy Shit![19] – выругался я. – Теперь можно спать спокойно, не опасаясь воров. Даже если захотят, то не унесут.

Солнце било в глаза и нагревало голову. Я шёл, покачиваясь под непосильной ношей, подобно атланту, взвалившему на плечи мир. Руки горели огнём, плечи ныли от тяжести, а солёный пот застилал глаза. Наконец, достигнув спасительной тени под раскидистой кроной дерева, я опустил глиняную громадину на гранитную плитку.

– Да в пекло это всё! – Вцепившись мёртвой хваткой в ноги статуи, я напряг мышцы, готовясь поднять её, как вдруг за спиной послышался женский голос.

– Ciao, ragazzo![20] Может, тебе помочь? – слова прозвучали с лёгким акцентом.

– Спасибо, но я предпочитаю путь самурая: у меня нет цели, только просветление через осознанное разрушение…

– Хм, путь самурая идеально подходит тому, кто любит бесцельно блуждать по миру и чувствовать себя при этом потерянным.

Я не выдержал, резко обернувшись, готовый обрушить на дерзкую незнакомку весь свой гнев. Но увидев Софи, чьё ангельское сопрано ещё час назад наполняло залы музея, осёкся. Её насмешливый взгляд, холодный и пронзительный, словно кинжал, вонзался прямо в меня.

– Ты так внимательно рассматривал меня… в музее, – начала она, подмигнув мне, – что я подумала, а не угостишь ли ты меня чашечкой кофе или, может быть, ещё и чем-нибудь?

От подобной наглости я потерял дар речи.

– Послушай, дорогая, – начал было я, но её тонкий пальчик коснулся моих губ, заставив замолчать.