Хроники Грейс-Холлидей

4

Кабинет психолога в вечернем свете казался другим.

Днём он был слишком честным – резким, разоблачающим, словно лампа над операционным столом. Вечером же пространство смягчилось, но не стало уютным. Просто сменило способ давления. Тени вытянулись, легли вдоль стен, собрались в углах, где раньше их не было. Воздух стал плотнее. Нет не душным, нет, а именно насыщенным, как будто каждое слово оставляло после себя след.

За окном медленно темнело.

Машины проезжали реже. Люди шли быстрее, пригибая плечи, словно вечер требовал от них сдаться. Небо не драматизировало, а просто становилось серым, потом тёмно-синим, потом почти чёрным. Этот постепенный уход света почему-то делал разговор честнее, чем днём. Днём ещё можно было притворяться, что всё под контролем. А вечером уже нет.

Джессика сидела в кресле, поджав ноги, обхватив колени руками.

Она никогда не позволяла себе сидеть так дома. Слишком закрытая поза. Слишком много правды. Но здесь, в этом кабинете, её тело выбрало её само. Пальцы теребили край рукава. Медленно, почти незаметно, как будто проверяли, существует ли ткань на самом деле.

Кресло тихо скрипнуло, когда она чуть сместилась. Звук показался слишком громким. Джессика замерла, словно боялась, что этим скрипом выдала что-то лишнее.

Психолог сидела напротив, почти не изменив позы с дневной сессии. Но теперь она казалась старше. Или, наоборот, моложе – Джессика не могла понять. Вечер стирал детали, оставляя только суть: внимательный взгляд, спокойное дыхание, блокнот на коленях.

– Вечер, – сказала психолог.

Слово прозвучало не как время суток, а как предмет разговора. Как диагноз.

– Расскажите про него.

Джессика не ответила сразу. Она смотрела на свои руки, на тонкую нитку на рукаве, на тень, которая падала от лампы и делала её пальцы длиннее, чем они были на самом деле.

– Он был… правильным, – сказала она наконец.

Слово повисло между ними. Джессика сама услышала, как оно прозвучало – плоско, почти официально.

– Таким, каким и должен быть.

Психолог не перебивала. Только слегка приподняла бровь.

– Вы снова используете это слово.

– Потому что другого не находится, – Джессика подняла глаза. – Я готовила ужин. Том смотрел новости. Алиса болтала с подругами. Всё шло по плану.

– По чьему плану?

Вопрос был задан спокойно, почти между делом. Но Джессика ощутила его, как укол.

Она нахмурилась.

– По нашему. Семейному.

Сказала и тут же почувствовала, что фраза звучит неубедительно. Слишком обобщённо. Слишком безопасно.

– Вы чувствовали себя частью этого плана?

– Да.

Ответ вырвался быстро.

Пауза.

– И нет.

Она выдохнула, словно только сейчас поняла, что задерживала дыхание.

Психолог слегка наклонила голову. Этот жест был почти незаметным, но Джессика уловила в нём приглашение. Не приказ. Не давление.

– Раскройте.

– Я была занята, – сказала Джессика. – Делала. Помешивала. Подавала.

Она говорила, словно читала инструкцию. Короткие фразы. Без эмоций.

– Я знала, когда нужно сказать «ужин готов». Знала, сколько кому положить. Знала, где кто будет сидеть. – Она усмехнулась. – Я была очень полезной.

Сарказм прозвучал мягко, но больно.

– Но я не присутствовала. – Она подняла взгляд. – Понимаю, как это звучит, но… меня как будто не было.

Психолог кивнула, записывая что-то в блокнот. Ручка тихо царапнула бумагу.

– А Том?

Имя прозвучало просто. Без акцента. Но Джессика почувствовала, как внутри что-то сжалось.

– Он был там же, где всегда. – Она усмехнулась, но улыбка не задержалась. – В новостях. В экране. С банкой пива. Мы находились в одном помещении, но не вместе.

Она вспомнила, как свет телевизора отражался в стекле шкафа, как лицо Тома на секунду сливалось с лицами дикторов. Чужие слова, чужие проблемы, аккуратно расставленные между рекламными паузами.

– Вы пытались с ним заговорить?

– Нет.

Слишком быстро. Слишком резко это прозвучало.

– Мы и так знаем, что скажем друг другу, – добавила она тише. – Это как диалог, который давно записан. Можно включать его каждый вечер.

– И что вы сказали за ужином?

– Ничего важного.

Джессика на секунду закрыла глаза.

– «Как день», «нормально», «много работы», «главное – не переживай». Фразы-заглушки.

– Зачем они нужны?

– Чтобы не было тишины, – сказала Джессика быстро. – Потому что тишина её пугала.

Она сама удивилась, как легко это сказала. Как будто давно ждала, чтобы кто-то задал именно этот вопрос.

Психолог снова что-то записала.

– А Алиса?

Имя дочери прозвучало иначе. Теплее. И от этого – болезненнее.

– Она была рядом телом, но не сознанием с нами. – Джессика сжала руки. – Весь её день был где-то вне дома. За столом она просто… присутствовала.

Она вспомнила, как Алиса смотрела в тарелку. Как отвечала, не поднимая глаз. Как её смех остался в комнате, а за стол вышла другая версия – тихая, отстранённая.

– Это вас задело?

– Да.

Ответ был честным. Без попытки смягчить.

– Потому что я вдруг поняла: она оживает не с нами.

Слова дались тяжело. Они осели где-то в груди, как камни.

– Что вы почувствовали, когда все разошлись по комнатам?

– Пустоту.

Ответ прозвучал почти шёпотом. Но в этой тишине он стал особенно отчётливым.

– Как будто спектакль закончился, а аплодисментов нет.

Она усмехнулась. Криво. Почти зло.

– Всё было сыграно правильно. Но никто не аплодировал. Даже мысленно.

– А ночью?

Психолог задала этот вопрос мягко, но Джессика почувствовала, что он ведёт куда-то дальше. Глубже.

– Том уснул сразу. – Она пожала плечами. – Слишком быстро, как человек, который не хочет продолжения разговора. Алиса переписывалась с кем-то до последнего. Свет от её телефона пробивался из-под двери, как сигнал, что она всё ещё где-то не здесь.

Джессика сделала паузу.

– А я лежала и думала, что мы живём рядом, но каждый – отдельно.

Психолог отложила ручку. Это движение было медленным, осознанным, как точка в конце абзаца.

– Джессика, – сказала она мягко, – если бы вы могли изменить один момент этого вечера, какой бы это был?

Вопрос повис в воздухе.

Джессика задумалась.

Долго.

Она смотрела в окно, где теперь отражалась комната. Два кресла. Две фигуры. Свет, который не греет. Она видела себя – свернувшуюся, напряжённую, и вдруг поняла, что впервые за долгое время не пытается выглядеть правильно.

– Я бы задала вопрос, – сказала она наконец.

Голос прозвучал твёрже, чем она ожидала.

– Настоящий. Не «как дела», а тот, на который нельзя ответить «нормально».

– Кому? – спросила психолог.

– Любому из них.

Она подняла взгляд.

– Или себе.

Психолог кивнула.

– Это важное осознание.

– Но страшное, – добавила Джессика. – Потому что я не знаю, что услышу.

– А если ничего не услышите?

Этот вопрос прозвучал тихо. Почти ласково.

Джессика медленно выпрямилась в кресле. Она впервые за весь вечер распрямила спину, как будто приняла решение, даже если ещё не знала какое.

– Тогда это будет честно, – сказала она. – И, возможно, именно с этого всё и начнётся.

За окном окончательно стемнело.

Фонари зажглись один за другим, освещая пустые участки улицы. В кабинете стало темнее, но никто не включал свет. Он больше не был нужен.

Разговор не дал ответов.

Но впервые за долгое время он задал правильные вопросы.

И это было куда страшнее.

5

Утро снова пришло по расписанию.

Не потому что хотело. Потому что так было заведено.

Будильник прозвонил в 6:30 – ровно так же, как звонил последние восемь лет, три месяца и четыре дня. Джессика знала это не потому, что считала, а потому что организм запомнил. Она выключила его ещё до второго сигнала, словно между ними шло негласное соревнование: кто быстрее – машина или человек, давно живущий как механизм.

Экран телефона мигнул и погас. Комната осталась в сером предрассветном свете, который нельзя было назвать ни утром, ни ночью. Именно в это время всё выглядело честнее: облупившиеся местами стены, потолок был чуть ниже, чем хотелось бы, а собственная жизнь, была не такой аккуратной, как в дневное время.

Джессика села на край кровати. Пол был холодным. Он всегда был холодным. Том говорил, что надо бы купить ковёр. Они говорили об этом года три назад. Ковра так и не появилось, потому-что в списке покупок он не значился.

В ванной зашумела вода. Шум был предсказуемым, ровным, успокаивающим. Джессика любила эти звуки. Вода делала то, что от неё ожидали. Текла, грела, смывала. Никаких сюрпризов.

Она умылась, посмотрела на себя в зеркало чуть дольше, чем требовалось, и тут же отвернулась. Лицо было знакомым, но чужим, как фотография дальнего родственника, чьё имя постоянно забываешь. Под глазами были тени. Не драматичные, не кинематографичные, а бытовые, усталые, честные.

«Надо раньше ложиться,» – подумала она.

Эта мысль приходила каждое утро. И никогда ничего не меняла.

На кухне она включила свет. Лампа мигнула – на долю секунды, будто сомневаясь, стоит ли вообще загораться. Джессика подумала, что, если однажды свет не включится, она просто вздохнёт и пойдёт за запасной лампочкой. Паника была не по расписанию.

Сковорода заняла своё место на плите. Чайник – своё. Яйца, масло, хлеб. Всё двигалось по знакомой траектории, как хорошо отрепетированная пьеса. Руки знали, куда тянуться, пальцы знали, что делать. Сознание плелось следом, слегка отставая, как ленивый ребёнок.

Запах кофе наполнил кухню: тёплый, горьковатый, надёжный. Этот запах всегда означал начало. Не нового дня, а просто продолжения предыдущего.

Том появился в дверях именно тогда, когда кружки стояли на столе. Он всегда появлялся в этот момент, будто существовал в другом часовом поясе, синхронизированном исключительно с её действиями.

– Доброе утро, – сказал он, уже глядя в телефон.

– Угу, – ответила Джессика.

Это тоже было частью ритуала. Они давно перестали притворяться, что утро может быть добрым.

Он ел быстро. Без вкуса. Без интереса. Новости на экране мелькали, как кадры старого фильма: войны, кризисы, чьи-то чужие катастрофы. Том кивал, хмыкал, иногда морщился – реакции были минимальными, экономными.

Алиса вышла следом. В пижаме. С наушниками на шее. Волосы собраны кое-как, так как собирают только тогда, когда знают: всё равно никто не смотрит.

– Доброе, – пробормотала она.

– Хлопья в шкафу, – сказала Джессика.

– Я знаю.

Конечно, она знала. Здесь все всё знали. Новых знаний не требовалось.

– Не опаздывай, – сказала Джессика, не поднимая глаз.

– Угу.

Слова ложились между ними, как мебель – нужная, но некрасивая.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.