Колонка / Задержан

Колонка

К сумеркам очередь умерла своей смертью.

Ещё в полдень она тянулась от колонок до самого поворота, дышала, гудела, переругивалась; потом те, у кого в баках ещё плескалось, развернулись и уехали — не сказав ни слова, как уходят с поминок, пока не начали петь. А остальные остались стоять там, где их застало: одна машина под знаком «Обгон запрещён»; другая на обочине; третья и вовсе поперёк, будто её бросили на бегу. Шоссе лежало пустое в обе стороны, и по нему отчего-то никто не ехал, что само по себе было странно, потому что по шоссе всегда кто-то едет, а тут — ни фуры, ни мотоцикла, ни даже той пыли, что подымается неизвестно от чего. Интернет глушили.Телефоны показывали палочки, все четыре, ровные и полные, такие настоящие, будто их показывали по телевизору. Заправка была автоматическая — ни кассы, ни окошка, ни девушки в форменной рубашке, ни горячих сосисок, одни только колонки с чёрными шлангами, торчащие из бетона, как банда одноруких бандитов, потерявших в прериях смысл, да табло над ними, на котором всё ещё светились цены.

Без человека она обходилась превосходно.

Людей набралась горстка, и надобно о них сказать, потому что больше на заправке ничего не происходило и говорить, стало быть, больше не о чем. Такси — старое, битое, с оранжевой шашечкой; водитель — толстый армянин, человек такой полноты и добродушия, что казалось, его самого можно было бы завести и поехать; он крутил в пальцах ключи и всё говорил «щас, щас», обращаясь неизвестно к кому, и от этого «щас» становилось только хуже. Пассажирка его, старушка в платке, ехала к дочери — как ездят к дочери раз в год, со всем, что можно увезти: вёдрами, накрытыми газетой, узлом и полотенцем, в которое было завёрнуто что-то ещё тёплое, — и теперь сидела на заднем сиденье прямо, как в церкви, и не жаловалась, потому что видела вещи и похуже и знала, что жаловаться некому. Газель с надписью «Дорожные работы» стояла с приоткрытыми окнами, и в ней спали пятеро — спали так, как спят люди, привыкшие спать где придётся: молча, вповалку, не просыпаясь ни от криков, ни от света. Лица их, прижатые к стёклам изнутри, были как лица в окне вагона, который никуда не идёт. Красненькая машинка, вся в наклейках, везла трёх девочек — куда-то на день рождения, с шариками и в платьях, в каких не выходят на трассу; они сперва снимали всё на телефон, потом обнаружили, что отснятое никуда не выложить, и притихли. Мерседес был — чёрный, длинный, с такими стёклами, что за ними могло не быть никого; но кое-кто там был — человек в пиджаке, который прежде только один раз сидел так долго на одном месте, но не любил вспоминать ни то место, ни то время, — и шофёр в белой рубашке, у которого была одна обязанность, довезти, и обязанность эта теперь лежала между ними на кожаном сиденье, как дохлая птица. Хипстер приехал на миникупере, а на крыше у купера лежало каноэ, деревянное, лакированное, выструганное явно для другой какой-то жизни; и когда он выходил из машины, все посмотрели сперва на него, потом на каноэ, потом друг на друга — и никто ничего не сказал, потому что, если разобраться, только его транспорт мог обходиться без бензина. Был ещё сторож, крошечный таджик в оранжевом жилете; он вышел, посмотрел на очередь тем взглядом, каким смотрят люди, заметившие на поляне стаю волков, и ушёл в будку, и запер дверь, и включил радио, из которого ничего не было слышно, кроме шороха, но шорох этот он слушал внимательно, как сводку.

Мужчины принялись за машины сами, без уговора и без начальства, отчего дело сразу пошло быстро. Шли по обочине к очередной, мёртвой, впрягались — армянин сзади, шофёр в белой рубашке сбоку, держа, как и положено шофёру, руль, хипстер у правой двери, а человек в пиджаке брался одной рукой за багажник и катил вместе со всеми, и никто этому не удивлялся, потому что мерседес, докатившись до колонки, стоил ровно столько же, сколько такси, а такси — сколько красненькая машинка, а все они вместе — сколько было в шланге, то есть ничего. Толкали, ставили, шли за следующей. И странное дело: работа эта, бессмысленная и тяжёлая, вскорости сделалась игрой — спорили, куда ставить, кричали «раз-два», хипстер придумал считать очки, армянин смеялся всем животом, — и машины выстраивались у колонок ровно, одна за другой, чёрные, жёлтые, красные, точно костяшки, которые кто-то невидимый выкладывал в ряд и вот-вот собирался толкнуть первую. К тому времени стемнело так, что видны были только контуры, и в поле за заправкой что-то ходило — не зверь и не человек, а просто ходило, шуршало сухой травой в одном месте, потом в другом, и все делали вид, что не слышат, потому что услышать это было бы уже невозможно. Ветер дул с той стороны, откуда должен был приехать бензовоз, и приносил запах — не бензина, а чего-то горелого и сладкого, как от костра, в котором жгут не дрова. Из газели донеслось пение: дорожники пели во сне, все пятеро, тихо и в лад, на своём языке, и было в этом пении больше жизни, чем во всех, кто бодрствовал.

Живое здесь полагалось уже только спящим.

Стол собрался сам собой, как собирается панихида: никто не звал, а каждый принёс своё. Накрывали на капоте мерседеса, потому что капот был самый широкий и плоский. Старушка первая развернула полотенце — там были пирожки, ещё не остывшие, будто время в её узле шло медленнее, чем снаружи, — потом сняла газету с вёдер, и в вёдрах оказались яблоки, а сверху пучок лука толщиной с руку; она выложила всё это на капот ровно и не глядя. Шофёр, с разрещения, вынес из дверцы бутылку виски, плитку импортного шоколада и нарезку сальчичона, тонкую, как намёк, — вынес с таким лицом, будто спас из горящего дома что-то не то. Девочки принесли из багажника торт, в коробке с прозрачным окошком, и воткнули в него свечки, но зажигать не стали, потому что все разом поняли, на что это будет похоже. Хипстер принёс пакет сушёного манго, и манго это никто не понял, но положили и его. Армянин порылся в багажнике и поставил рядом с капотом канистру — пустую, гулкую, — просто чтобы тоже что-то поставить. А потом открылась дверь газели, и вылез один из пятерых, старший, с лицом, на котором сон и явь давно не разделялись, и в руках у него была трёхлитровая банка, а в банке — жёлтый рис, прижатый к стеклу изнутри, как ещё одна бригада дорожников, маленьких и жёлтых; он поставил её на капот, сказал «кушайте», и остался стоять — а из газели за его спиной продолжали петь. Рабочему тут же всучили яблоко и пирожок. И вышел стол, каких не бывает, где рис лежит на газете рядом с колбасой, торт без огня — рядом с луком, а швейцарский шоколад разломан на всех, как просфора.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.