Этюды прошлого века. Рассказы и повести

I

Мы собираемся классом один раз в пять лет. Много времени прошло с тех пор, как закончили школу, но нам до сих пор радостно видеться. Мне даже кажется, это главное, что у меня осталось в жизни.

Обычно звонит Боб Брайнин, мой одноклассник, и говорит:

– Через три дня встречаемся у Лены Древновской. Придешь?

Я его не слышал и не видел пять лет, но отвечаю так, будто встречались вчера:

– Приду. Что принести?

– По своему вкусу. Бутылочку, закуски какой-нибудь.

У нашей Елены Прекрасной, нашей Леночки Древновской, большая квартира на Проспекте Мира, и, хотя и раз в пять лет, мы находим этот дом и подъезд. Нас там ждут. Как хорошо, когда тебя ждут и встречают. Здесь удобно и уютно.

Галя Смирнова давно живет в Эстонии и приехала через много лет на нашу встречу. Она мало изменилась. В нее были влюблены когда-то все мальчики нашего класса.

Боб готовит плов. Рая Головкина принесла домашнюю выпечку, она всё такая же строгая и справедливая. Поседела, но это ее красит. Все мы поседели.

Лена Коряева читает про себя мои африканские мемуары. Она серьезна, и непонятно, нравится ей или нет.

Лина Рузина сидит рядом. Я был влюблен в нее в седьмом классе, но она об этом не знает.

Боб берет гитару и поет. Эти песни звучат для нас, как гимны юности.

Мы пьем, кто вино, кто водку, кто воду, и понимаем, что мы – родня, всех нас связало детство.

Я читаю свои африканские истории. Оля Громова, Марина Фукс, Тамара Рагулина слушают внимательно, и мне это нравится. Таня Гонсовская смотрит на всех приветливо и улыбчиво. Наташа Гринчар – философ по натуре, Саша Глазков стоит рядом, охраняя наши души, Миша Литвинов говорит:

– Я рад, что у меня друг писатель.

Мы все вместе, и совершенно неважно, кто кем стал: профессором или работягой, купцом или нищим, мы не завидуем никому, мы радуемся друг за друга.

Мы закончили одну французскую спецшколу и до сих пор говорим и поем, и читаем стихи по-французски. Это ли нас сближает, или то, что мы всегда помним себя теми юными, и знаем наверняка, что никогда не предадим друг друга.

Наша классная руководительница – Елена Самойловна – всегда приходит на эти встречи. Она никогда не стареет, так же, как и мы. И нам приятно, когда она говорит:

– Вы единственный класс у меня, который встречается до сих пор, через сорок пять лет.

Да, такие мы постаревшие, но не старые еще.

К сожалению, мы уже не полный класс. Кто-то живет за границей и не сможет приехать, кто-то умер. Шестеро наших девочек умерло. Умер Петя Дроздов. К нему я ездил в Подмосковье в каникулы, на профессорскую дачу, и он мне давал почитать запрещенного Мережковского.

Поминаем их.

Десять-пятнадцать лет назад мы показывали друг другу фотографии своих детей. Теперь – фотографии внуков или тех, молодых, из наших школьных лет, которых с нами уже нет и никогда не будет.

Елена Самойловна права: теперь это редкость, такие отношения. Счастливая для нас неистребимость памяти и близости. Что-то изменилось в нынешней жизни.

Как много связано с детством. Мы никогда не были разными или мажорами, как теперь говорят. Мы всегда были друзьями: мальчиками и девочками из одного класса. Мы вместе ходили в походы и вдыхали запах елки на Новый год, и получали подарки с мандаринами и конфетами в одинаковых картонных коробках с нарисованными на них снежными санями.

Мы всегда были одинаково своими и родными и никогда не задумывались, кто наши родители.

Мне кажется, что нынешним детям, для того чтобы они стали не просто богаты, а счастливы, стоит вернуться туда, обратно, в наше время. Хотя это невозможно.

Мы были счастливы. Думаю, счастливы и теперь, когда встречаемся раз в пять лет.

* * *

Лет десять назад я разговаривал на такой же вечеринке с Еленой Самойловной о своей дочери. Кате тогда было шесть лет, и она собиралась поступать в первый класс.

– Елена Самойловна, дочка моя пойдет в первый класс, и мне хотелось бы, чтобы она училась в нашей школе.

– Понимаешь, Миша, школа ведь изменилась. Времена переменились, учителя стали другими. Это не та школа, которую вы помните. Когда вы у нас учились, мы даже не думали брать денег с ваших родителей. Мы просто вас учили. Теперь по-другому. К сожалению, это почти официально. Чтобы поступить, надо платить. Чтобы ребенка не мытарили в первом классе, надо платить. Пришли молодые учителя в школу, они – не то, что мы, старые, им не надо учить, да и ничему они научить не могут, им нужны деньги, поборы. Вы до сих пор помните французский язык, кем бы вы ни работали, и любите его, я знаю. Мы вас этому учили – любить. А сейчас преподаватели, которые должны нести детям вечное и прекрасное, не знают даже русского языка. Всё изменилось, и не в лучшую сторону. Подумай сто раз, прежде чем отдать дочку в нашу школу. Хотя и другие не лучше.

* * *

Я не отдал дочь в эту школу. Она поступила в другую. Я заплатил пятьсот долларов директору, чтобы она училась в лучшем классе. Даже это не помогло.

II

Первого сентября я шагала в первый класс, в новом платье, с букетом в руках, серьезная, гордая и счастливая. Рядом шли мама, папа и бабушка.

Сначала устраивают концерт во дворе школы, я стою среди первоклассников, и папа меня фотографирует. Потом я уже, как большая, иду без родителей в класс. Нашу классную зовут Марья Васильевна. Мы выходим после урока во двор и снова фотографируемся. Меня обнимают родители и бабушка. Я чувствую себя счастливой, я так боялась.

Мы носимся по школьному двору с новыми подругами, и я бросаюсь, запыхавшись, на руки к папе. Я – первая. Как оказывается, хорошо в школе.

* * *

Папа ушел от нас, и Марья Васильевна ко мне как-то изменилась. Я слышу дома, как мама говорит: «Денег не хватает. Марье Васильевне нечего платить».

Я знаю, что лучше всех в классе читаю стихи, но меня пересадили на последнюю парту, и Марья Васильевна будто не замечает меня, когда я тяну руку, чтобы ответить. Я люблю ее – мою первую учительницу – а она словно не видит меня. И когда она вызывает меня к доске, я забываю всё, что учила. Марья Васильевна говорит: «Дура, иди на место», – и весь класс хихикает и отворачивается от меня. Теперь я знаю, что я дура, и меня не любят, а я не люблю их.

Я учусь в музыкальной школе. Мне там нравится. Там нет Марьи Васильевны и моих одноклассников.

Я слышу, как Марья Васильевна говорит маме: «Если вы не заплатите денег, вашу девочку переведут в школу для отсталых детей». Мне страшно, стыдно, меня показывают психиатру. Я понимаю уже, что я не такая, как все. Как другие, за которых родители платят в этой недоношенной школе.