Разбитые сердца

Глава 3. Лето в профилактории

Москва в тот июль выцвела по-настоящему – как старая цветная фотография, которую забыли на подоконнике под солнцем: краски выгорели до бледно-жёлтого, зелень деревьев стала серо-зелёной, даже красные кирпичи казались выцветшими. Город пустел день ото дня. Люди исчезали пачками: кто-то уезжал на дачу с авоськами саженцев и банками закруток, кто-то толпился на Казанском вокзале с чемоданами и детьми, кто-то просто покупал билет на самолёт в Сочи или Крым – лишь бы не дышать этим густым, как сироп, воздухом. Улицы становились тише, магазины – пустее, а очереди за мороженым – короче.

Но не для Наташи. Она, Ира и Лена оказались в каком-то странном параллельном мире, где время текло иначе: медленнее, ленивее, с долгими паузами на смех и сигареты в кустах. Этот мир назывался «студенческий профилакторий Университета Патриса Лумумбы» – старое здание на окраине кампуса, с облупившейся жёлтой штукатуркой, широкими коридорами, где эхо шагов гуляло, как в пустом кинотеатре, и запахом хлорки.

Профилакторий был придуман для того, чтобы студенты «оздоровлялись» летом – якобы лечили нервы, спины и хроническую усталость от сессий. На деле это был просто способ не разъезжаться по домам: бесплатная койка, трёхразовое питание (каша, суп, компот, иногда котлета), процедуры по утрам (электрофорез, массаж, кислородный коктейль в стеклянных стаканах с трубочкой) и куча свободного времени.

Наташа приехала сюда по путёвке от профсоюза.. Ира – вечная оптимистка, Лена – тихая, но с острым языком, всегда с книжкой в кармане и взглядом, который видел больше, чем говорила.

Они поселились в одной комнате на втором этаже – три железные кровати с панцирными сетками, которые скрипели при каждом движении, общий шкаф с облупленной краской, стол у окна с видом на тополя и дальний корпус общежития, где иногда по вечерам включали магнитофон и крутили «Модерн Токинг» или Высоцкого на минимальной громкости, чтобы не разбудить вахтёршу.

Утро начиналось одинаково: в 8:00 медсестра стучала в дверь «Подъём! На процедуры!», потом завтрак в столовой – гречневая каша с котлетой, чай без сахара.

Ира рассказывала про своего парня, который уехал в стройотряд. Лена молчала больше, но иногда вдруг выдавала: «Знаете, девочки, иногда мне кажется, что вся эта перестройка – просто чтобы мы не замечали, как всё тихо рушится». Наташа слушала и думала о своей книге под подушкой – Ахматовой, которую читала ночами под одеялом с фонариком от велосипеда.

В профилактории было странно спокойно. Никто не торопился. Время тянулось, как патока. Днём жара заставляла прятаться в тени, вечером – сидеть на подоконнике с ногами наружу и смотреть, как солнце садится за тополя, окрашивая небо в розово-оранжевый. Иногда к ним заходили ребята из других комнат – африканские студенты с яркими рубашками, которые учили их словам на суахили и угощали манго из посылок от родных; или советские парни с гитарой, которые пели под окном «Перемен, мы ждем перемен».

Наташа чувствовала: здесь, в этой душной, пахнущей йодом и гречкой реальности, что-то меняется. Не в стране – пока ещё нет. В ней самой. Она уже не та девочка, которая боится материнских вопросов. Она здесь дышит свободнее. И где-то в глубине души знает: скоро придёт он.

Университет имени Патриса Лумумбы. Имя, от которого веяло революцией и трагедией. Конголезский премьер, расстрелянный, расчленённый, растворённый в кислоте. Золотой зуб, ставший трофеем. Советский Союз, увековечивший его память, как будто пытался искупить чужую вину. Теперь здесь, среди студентов и зелёных лужаек, витал не только дух борьбы, но и лёгкая ирония судьбы: кто бы мог подумать, что имя героя станет синонимом шпаргалок и первой любви?

Профилакторий стоял чуть в стороне словно стеснялся соседства с типовыми девятиэтажками-«коробками», которые студенты давно окрестили «студебекерами» – за длинные, унылые ряды окон и вечный запах сырости в подъездах. Летом городок почти вымирал: основные массы разъехались – кто домой на электричке с тяжёлым чемоданом и авоськой варенья от мамы, кто в стройотряд с гитарой и мечтами о романтике под звёздами Сибири. Остались только «летние люди» – те, кому ехать было некуда, некогда или просто не на что.

В основном это были иностранцы: студенты из Ганы, Нигерии, Эфиопии, Вьетнама, Кубы, Никарагуа, Анголы. Они ходили по аллеям яркими стайками – красные, жёлтые, зелёные, синие рубашки, платья с африканскими принтами, широкие штаны, сандалии, панамы, бейсболки с надписями на английском. В выгоревшем до белёсости пейзаже – серо-зелёные тополя, выжженная трава, пыльные дорожки – эти цвета казались единственными живыми пятнами. Как будто кто-то пролил краску на старую чёрно-белую фотографию.

Наташа, Ира и Лена пересекались с ними каждый день – на пути в столовую, у процедурного кабинета, на той самой полянке за зданием, где все курили в тени беседки. Пересекались взглядами, кивками, иногда улыбками. Слов почти не было – языки разные, акценты густые, а русский у многих пока хромал. Но кивок – это уже язык. «Привет». «Как дела?». «Жарко сегодня, да?». Иногда кто-то из африканских парней поднимал руку в приветствии, показывая белоснежные зубы, и говорил: «Здраствуй, красивая!» – с таким акцентом, что все трое хихикали потом в комнате до слёз.

Два разных мира под одним и тем же солнцем. Они – с далёких континентов, где лето круглый год, где семьи присылают посылки с сушёными фруктами, манго в стеклянных банках, фотографиями младших братьев и сестёр. Они приехали сюда учиться, чтобы потом вернуться и строить свою страну – врачами, инженерами, учителями. Многие из них знали, что дома ждёт война, голод, политика, которая может перевернуть всё за ночь.

А Наташа с подругами – из белорусского городка, из семей, где по вечерам слушали «Маяк» и боялись, что завтра опять ничего не будет в магазинах.

Однажды этот мир пригласил их за порог.

Кенийский студент Джозеф, улыбаясь во все тридцать два зуба, позвал «на чай». Его комната в общежитии была крохотной крепостью, заваленной книгами и тканями с узорами, словно кровь и земля. На стенах – фотографии родных мест, на полках – банки с незнакомыми специями. Здесь пахло не только чаем, но и чем-то другим – чем-то, что нельзя было назвать одним словом.

А потом они ощутили Запах. Не просто запах – мощную, удушающую волю. На общей кухне Джозеф жарил на раскалённом масле селёдку. Аромат, способный свалить с ног, витал повсюду, пропитывая стены, одежду, сознание.

– Наша традиция, – просто сказал Джозеф, помешивая шипящие куски. – Сила моря. Вы не пробовали?

Наташа, вежливо улыбаясь, покачала головой. Она чувствовала себя космонавтом, впервые ступившим на чужую, шумную и пахучую планету. Здесь всё было иначе. И это «иначе» начиналось с простой жареной селёдки.

Это очень яркий, почти кинематографичный портрет тех самых 90-х в студенческом общежитии – когда вуз был не просто местом получения диплома, а ареной, где выживали, строили связи и иногда делали первые настоящие деньги.

Ядро из русских, украинских парней и казахов с юрфака (юридический факультет, видимо) – это классика многонациональных общаг постсоветского пространства. Юрфак часто становился рассадником таких «деловых» ребят: там учились те, кто уже понимал, как работает власть, закон (и как его обходить), контракты, таможня. Казахи добавляли азиатский прагматизм, умение договариваться и часто – хорошие связи по линии Алматы–Стамбул–Дели.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.