Огонь времени

Глава 1

1

Солнечное июльское утро 1914 года дышало миром и покоем.

Над Пулковскими высотами висела прозрачная дымка, рассеиваясь в мягком свете раннего солнца. Город, ещё сонный от жары, просыпался неторопливо: редкие колокольчики вдалеке звенели словно робкие приветствия утра, а ветер колыхал листья лип, наполняя воздух сладким, слегка пряным ароматом.

Утро разливалось по саду старинного особняка Арсеньевых, стоявшего в тишине загородного имения недалеко от Петербурга. Дом, окружённый вековыми липами, стоял на возвышении, откуда открывался вид на реку, серебрившуюся вдалеке. Он дышал покоем старого дворянского гнезда. Белые ставни были распахнуты настежь, и лёгкий ветер доносил в комнаты аромат жасмина и свежескошенной травы.

Вера Арсеньева росла в этом доме с раннего детства. Она была воспитана в тишине старинных привычек дома, где всё дышало памятью: высокие зеркала, бархатные портьеры, книги в кожаных переплётах. Она была хрупкой, с тонкими чертами лица и глубокими голубыми глазами, в которых мерцал свет утреннего сада. Иногда ей казалось, что именно в этих глазах мать всё ещё живёт, тихо наблюдая за ней.

Мать её умерла много лет назад когда девочке было всего десять – оставив после себя лишь светлые воспоминания в тонких чертах дочери – портрет в гостиной, любимое фортепьяно, запах роз, которые она сама сажала у балюстрады. Иногда Вера закрывала глаза и пыталась вспомнить, как пахли руки матери, как звучал её смех – и эти воспоминания казались такими же эфемерными, как утренний туман над рекой

С тех пор Веру воспитывал отец – Павел Николаевич Арсеньев, потомственный офицер. Он был строг, но мягок сердцем, умел говорить просто и доверительно. Иногда Вера ловила себя на том, что в его взгляде прячется печаль, но слова о ней казались слишком тяжёлыми, чтобы произнести их вслух.

Павел Николаевич был человеком высокой выправки, с прямой осанкой и темными глазами, в которых читалась твёрдая воля и внутренняя тишина. Он привык держать себя с достоинством, и даже дома, среди книг и старых картин, в нём ощущалось нечто от военного строя – порядок, собранность, чувство долга. Он редко улыбался, но в его голосе всегда звучала теплая забота, когда он говорил с дочерью. В ней он видел всё, что осталось от прежней, счастливой жизни – и, может быть, ради неё и продолжал держаться так стойко, как подобает офицеру.

Утро было удивительно ясным. Солнце вставало медленно, заливая сад мягким золотым светом. Роса ещё блестела на траве, и лёгкий туман клубился над рекой, словно лениво тянувшееся дыхание утра. Ветви яблонь уже склонялись под первыми зелёными плодами, а где-то в тени беседки щебетали птицы, перебивая друг друга звонкими трелями.

Сад был безупречно ухожен: каждая дорожка выметена до блеска, клумбы переливались красками – розы, лилии, жасмин. Всё вокруг дышало порядком, достоинством и величием дворянской жизни. Лёгкий ветер колыхал листья, наполняя воздух сладким ароматом трав и цветущих цветов, и Вера тянула нос к нему, ловя каждый запах, каждое движение.

Она шла рядом с отцом по узкой аллее, осторожно ступая по влажной земле. Лёгкое платье из тонкого муслина слегка шуршало при каждом шаге, а шляпка с голубой лентой оттеняла её нежное лицо. Солнце проглядывало сквозь листья, играя пятнами света на её плечах.

Отец говорил о повседневных делах – о слуге, который снова забыл запереть калитку, о хозяйстве, о том, что нужно будет поехать в город. Вера слушала его, наслаждаясь спокойным, уверенным голосом, в котором звучала привычная забота.

– Вера, – произнёс Павел Николаевич, слегка поправляя перчатку, – помни, что в городе нужно быть осторожной. Времена неспокойные, народ взволнован.

– Конечно, отец, – тихо ответила Вера, подняв на него ясные глаза. – Я не хожу без разрешения, вы же знаете.

Он кивнул, и на мгновение в его взгляде мелькнула мягкая, почти невидимая улыбка. Она увидела, как морщины на его лице смягчаются, когда он улыбается, и сердце её слегка согрелось от этой тихой теплоты.

Они шли медленно, словно желая задержать каждый луч летнего солнца, каждое дыхание сада. Листья шептали, лёгкий ветер гладил кожу, слышался далёкий плеск реки, а вокруг всё дышало спокойствием, достоинством и тем хрупким миром, который ещё не знал, что через несколько недель над Европой раскатится гром войны.

Вера глубоко вдохнула, и аромат лип и жасмина словно впился в её память. Ей хотелось, чтобы это утро длилось вечно, чтобы можно было спрятать в нём все свои чувства и мысли, все мечты о счастье, прежде чем мир вдруг изменится.

Скрип колёс на гравийной дорожке нарушил утреннюю тишину. Вера Павловна обернулась – к дому подкатывала тёмно-зелёная коляска с гербовыми инициалами. Лошади шли неторопливо, их копыта мягко хрустели по гравию, а солнце, играя бликами на сбруе, бросало золотые пятна на дорожку и траву. Ветер шевелил листья лип, и лёгкий аромат жасмина и роз проникал в сад вместе с прохладой утра. Дверь распахнулась, и из неё вышел молодой офицер. Он был в форме лейб-гвардии Семёновского полка. На солнце поблёскивали золотые пуговицы, сабля была аккуратно перевязана портупеей. Каждое его движение было выверено, каждое положение тела говорило о воспитании и дисциплине. Молодой человек аккуратно поправил мундир, огляделся по сторонам и подошёл к слуге, чтобы что-то спросить.

– Из штаба курьер, ваше высокоблагородие, – доложил слуга, спешно подбежав к Павлу Николаевичу.

Павел Николаевич кивнул и сделал знак молодому поручику приблизиться. Через минуту перед ними появился Дмитрий Вяземский – молодой поручик, недавно прибывший с юга. Он снял фуражку и поклонился – по военному, как того требовал устав. Его взгляд на мгновение задержался на Вере – легко, почти невзначай, и в этом взгляде было столько внимания, что она почувствовала, как лёгкая дрожь пробежала по плечам.

– Здравие желаю, ваше высокоблагородие, прошу простить, что нарушил ваш покой. Поручик Дмитрий Александрович Вяземский, – произнёс он. – Я прибыл по поручению штаба, имею к вам важное донесение.

– Что ж, поручик, письмо я ожидал к вечеру, но, как вижу, вы поспешили.

– Так точно, – ответил офицер, слегка смутившись. – Путь оказался короче, чем я предполагал.

Вера, стоявшая чуть позади, невольно задержала взгляд на новом госте. Он держался уверенно, но без надменности, взгляд – внимательный, будто всматривающийся в душу. На мгновение их глаза встретились: серо-зелёные его глаза – глубокие, спокойные – встретили её голубые, полные удивления.

Отец заметил это и, с лёгкой строгостью в голосе, сказал:

– Позвольте представить мою дочь, Веру Павловну.

Дмитрий шагнул навстречу, тёмные волосы слегка колыхались от ветра, а взгляд казался пронизывающим. Немного прислонившись и нежно взяв протянутую Верой руку, он сказал:

– Честь имею, барышня.

Щёки Веры раскраснелись ярким пламенем, она ощутила робость, сделав лёгкий реверанс, опустила глаза.

– Рада знакомству, – ответила Вера почти шепотом.

Они направились в сад, туда, где тень старых лип ложилась на гравий, а воздух дрожал от зноя и запаха нагретых цветов. Отец, занятый разговором с Дмитрием о делах службы, шагал немного впереди.

Вера шла рядом, слушая не столько смысл слов, сколько тембр их голосов – глубокий, спокойный, уверенный, словно отголосок другого мира, мужского и недосягаемого. Она удивлялась себе: почему все её мысли сейчас были заняты только молодым поручиком, его походкой, взглядом, лёгким движением плеч.

– Давно служите поручик? – спросил полковник, пристально взглянув на него.

– Пять лет, ваше высокоблагородие. Сначала в училище, потом – в Семёновском полку. Теперь временно переведён в штаб – ответил Дмитрий, ровно и без спешки, но в его голосе чувствовалась гордость и аккуратность, выработанная дисциплиной.

– Молодость, – вздохнул Арсеньев, – самое время учиться стойкости.

Когда разговор закончился, отец Павел Николаевич обратился к Вере и сказал:

– Вера, попроси Марию Павловну подать обед.

– Как прикажете, отец, – ответила она, слегка склонив голову.

Повернувшись к Дмитрию, он добавил:

– Прошу, поручик, присоединяйтесь к нам на обед. Позже поговорим о предстоящих делах.

Дмитрий чуть нахмурил брови от неожиданности:

– Для меня честь, ваше высокоблагородие, – произнёс он, аккуратно поправляя мундир.

Вера заметила, как его руки уверенно держат положение, как он смотрит вокруг, оценивая пространство, и почувствовала, что сердце её слегка учащённо забилось.

Проходя мимо Дмитрия, Вера на мгновение задержала взгляд. В этот момент солнце пробилось сквозь листву и осветило её лицо. Дмитрий, стоя неподвижно, вдруг подумал, что никогда прежде не видел ничего столь чистого и светлого. Он не знал, что именно в этот день – в этой тишине, среди запаха лип и шелеста листвы – началась история, которая изменит их обоих навсегда.

Столовая в доме Арсеньевых была светлой и прохладной, с высокими окнами и зеркалами в золочёных рамах. Лучи солнца пробивались сквозь тонкий тюль, отражаясь в полированном серебре и хрустале. На столе стояли хрустальные графины с морсом, жареная утка, молодой картофель с зеленью, свежий хлеб, принесённый из домашней пекарни. Всё дышало достатком и старинным укладом.

Павел Николаевич сел во главе стола, пригласив жестом гостя. Вера заняла место рядом с отцом, напротив Дмитрия. Она почувствовала, как лёгкое волнение пробежало по плечам, но старалась держать осанку прямо, наблюдая за гостем.

– Ну что, Дмитрий Александрович, – начал он, разливая квас, – как вам наш север? После южных степей, поди, прохладно?

– Скорее непривычно, – ответил Дмитрий без особых эмоций. – Здесь даже воздух будто иной – строгий, рассудительный. Не позволяет лишних слов.

– Петербург и сам не любит лишнего, – заметил полковник. – Ни в манерах, ни в мыслях.

– А всё же прекрасен, – задумчиво сказала Вера. – Особенно вечерами, когда не гаснет небо.

Дмитрий посмотрел на неё, задержав взгляд чуть дольше, чем следовало, и ничего не ответил.

Разговор стал лёгким и тёплым. Говорили о музыке, о дачных балах, о том, что в этом году яблоки особенно сладки. Вера то и дело бросала взгляд на Дмитрия – он слушал больше, чем говорил, но в каждом его слове чувствовалось достоинство и внимание.

Обед прошёл в удивительно лёгкой, почти домашней атмосфере. Часы на стене мягко отмеряли минуты. За столом говорили не о делах – о лете, о Петергофе, о концертах в Летнем саду, о новой выставке художников. Дмитрий рассказывал о своём родовом имении под Ростовом – как старый сад там вновь зацвёл. Удивительно, как с первых минут казалось, что в этом доме давно знают Дмитрия и приняли его с необычайно семейным теплом.

Вера слушала с искренним интересом, изредка задавая вопросы:

– А правда ли, что в Ростове самые ароматные яблоки?

– Возможно, – улыбнулся Дмитрий. – Но, признаться, теперь я начинаю думать, что ароматнее петербургского жасмина ничего нет.

После обеда они перешли в кабинет Павла Николаевича. Окна были распахнуты в сад, где лениво жужжали пчёлы, а лёгкий ветер доносил аромат жасмина и свежескошенной травы. Вера принесла чай и вышла на террасу, оставив отца и поручика обсуждать дела.

Когда часы на стене пробили три, Дмитрий поднялся с кресла:

– Благодарю за приём, но дела не ждут, ваше высокоблагородие.

Павел Николаевич поднялся следом и пожал ему руку:

– Благодарю за службу и за компанию, поручик. Приезжайте ещё в дом Арсеньевых, вам всегда будут рады.

Повернувшись к террасе, он повысил голос:

– Вера, душа моя, Дмитрий Александрович уезжает. Попрощайся с гостем.

Вера робко вошла в кабинет. Дмитрий поклонился полковнику, потом обратился к ней:

– Прощайте, барышня. Я надеюсь, мы ещё увидимся.

– Уверена, что так и будет, – тихо ответила она, чувствуя, как сердце слегка забилось быстрее.

Он склонился и поцеловал её руку – чуть дольше, чем позволяли приличия. Вера ощутила лёгкое тепло его ладони, и внутри что-то дрогнуло, словно мир вокруг замер на мгновение. Дмитрий повернулся, вышел на улицу, сел в экипаж и медленно поехал по гравийной дорожке, оставляя за собой лёгкий запах лошадей и копыт.

Вера осталась на террасе. Ветер слегка колыхал занавеси, над садом лениво гудели пчёлы, а аромат жасмина обволакивал лёгкий трепет её души. Она смотрела, как экипаж медленно скрывается за поворотом.

Солнце давно скрылось за садом, и небо над Пулковскими высотами затянулось мягким жемчужным светом – таким бывает только в петербургские белые ночи. В гостиной Арсеньевых горела лампа с матовым абажуром. На столике стояли фарфоровый чайник, чашки с тонким позолоченным краем и блюдо с вишнёвым вареньем. Павел Николаевич сидел в кресле у окна, держа в руках вечернюю газету, а напротив, в полумраке, Вера что-то вышивала на пяльцах.

Он отложил газету, снял очки и с лёгкой улыбкой посмотрел на дочь:

– Ты сегодня необычайно тиха, доченька. Утомил обед?

– Нет, что вы, папенька, – ответила она, опуская взгляд на вышивку. – Просто день выдался какой-то… особенный.

– Особенный? – приподнял он брови. – Хм, не иначе из-за нашего гостя?

Вера слегка покраснела, но ответила спокойно:

– Дмитрий Александрович показался мне человеком очень благородным. Не каждому нынче свойственно говорить с таким тактом.

– Верно замечено, – кивнул полковник. – Хорошая выправка, без позы. Впрочем, южане всегда бывают порывисты, но в нём – удивительное спокойствие. Видно, служба закалила.

Он помолчал, наливая себе чай. Пар поднимался лёгким облачком, смешиваясь с запахом липы, проникавшим из сада.

– Сегодня, – сказал он уже мягче, – ты необычайно напомнила мне мать. Она так же умела слушать, не перебивая. Смотришь – и будто всё понимаешь без слов.

Вера улыбнулась светло, с благодарностью:

– Мне бы хотелось быть похожей на неё, папенька.

– Ты и есть, – ответил он негромко. – Та же ясность, то же сердце. Только… – он вздохнул – время другое. Теперь барышни рано взрослеют.

Он взглянул в окно, где на фоне серебристого неба чернели силуэты деревьев.

– Ночь, а всё светло. Кажется, будто и день не кончается. Как жизнь в старом доме: всё течёт, а ты и не замечаешь, как минул год.

Вера отложила пяльцы и подошла к окну.

– А ведь хорошо, что день не кончается, – сказала она. – Пусть бы так было всегда: сад, запах лип, вы – и никаких рабочих вестей из города, как в детстве.

Полковник улыбнулся, положив ладонь ей на руку:

– Ты мечтательница, как и мать твоя. Но мир редко слушает мечтателей. Однако – пусть хоть эта ночь будет такой, как ты сказала.

Они замолчали. В саду где-то далеко мелькнул огонёк – может, фонарь у ворот, где стояла повозка Дмитрия днём. Вера смотрела на него долго, словно пытаясь уловить нечто невидимое – предчувствие, лёгкое, как дыхание ветра. Полковник тем временем снова взял газету, но не открыл её – просто держал, глядя в окно поверх очков.

– Знаешь, – сказал он тихо, – думаю, нам стоит поехать завтра к Орловым. Будет бал, да и людям показаться не вредно. Ты ведь давно не танцевала.

Она чуть улыбнулась:

– Если вы прикажете, папенька, поедем.

– Это не приказ, – мягко ответил он. – Это отцовская просьба. Пусть музыка и смех хоть на один вечер заглушат все эти тревожные разговоры.

Он поднял чашку, сделал глоток и с лёгким вздохом произнёс.

Вера не ответила. Она всё ещё смотрела в окно, где медленно гасла белая ночь.

2

Следующий день выдался душным и странно тихим. Утреннее солнце стояло в дымке, и даже птицы в саду словно пели осторожнее. Дом Арсеньевых был тих, как бывает тихо в тех домах, где всё подчинено размеру и привычке.

Павел Николаевич сидел в своём кабинете за массивным дубовым столом, перебирая письма и бумаги – старые рапорты, личные записки, отчёты, давно не имеющие смысла, но всё ещё аккуратно разложенные по стопкам. Вера стояла у окна в гостиной, раздвинув тяжёлые шторы, и думала о предстоящем бале: утренний свет ложился на её плечи, делая волосы похожими на тонкие нити золота. В саду звенели пчёлы, и жизнь шла своим чередом.

Тишину нарушил внезапный стук копыт за окнами, затем – короткий звонок у ворот.

Через минуту в кабинет вбежал слуга, взволнованный и запыхавшийся:

– Поручик Вяземский прибыл, ваше высокоблагородие. Говорит, по важному делу.

Павел Николаевич поднялся:

– Просите, – коротко сказал он и вышел в гостиную.

Дверь открылась, и на пороге появился Дмитрий. Он был всё тот же – высокий, подтянутый, с открытым взглядом, но теперь его лицо выглядело осунувшимся, глаза тревожными. Он снял фуражку и сделал шаг вперёд.

– Что случилось, поручик? – спросил Арсеньев спокойно, но в его голосе слышалась та особая твердость, которая всегда появлялась, когда он предчувствовал беду.

Дмитрий сделал вдох, словно собираясь с силами:

– Сегодня утром объявлено: Германия предъявила Российской Империи ультиматум. Война, ваше высокоблагородие. Вам приказано явиться в штаб.

Слова повисли в воздухе, как удар колокола. Вера, сидевшая в кресле, медленно поднялась, уронив пяльца. В её глазах мелькнул испуг, но она сдержалась.

Полковник не проявил ни удивления, ни тревоги – только выпрямился ещё больше:

– Вот и пришёл час, – тихо сказал он. – Значит, началось.

Он подошёл к Дмитрию и протянул руку:

– Благодарю, поручик. Не каждому доверяют такие вести.

– Я исполнил приказ, ваше высокоблагородие, – ответил Дмитрий, но голос дрогнул. – Хотел успеть до обеда, пока ещё возможно застать вас здесь. В городе уже суета – солдаты у казарм, люди собираются у Зимнего. Все ждут указа о призыве. Полки приводятся в готовность.

Арсеньев молчал несколько секунд, затем глубоко вдохнул, словно принимая решение:

– Что ж… России всегда выпадало стоять на передовой.

Он обернулся к дочери. Она побледнела и смогла лишь выдавить пару слов:

– Война? – прошептала едва слышно.

Дмитрий медленно повернулся к ней:

– Да, барышня. Война.

Его строгое лицо смягчилось.

– Простите, барышня, я не хотел приносить тревогу в ваш дом.

– Однако, Дмитрий Александрович, жизнь не должна останавливаться. Сегодня вечером у Орловых будет бал – в честь офицеров. Вы будете там, поручик?

Поручик слегка смутился:

– Не думаю, что это уместно, ваше высокоблагородие…

– Напротив, – твёрдо сказал Арсеньев. – Времена меняются, но честь и долг остаются. Пусть девушки видят своих защитников не только в шинелях, но и в мундирах, с улыбкой. Пусть запомнят этот вечер – кто знает, может, он последний.

Он взглянул на дочь. Вера кивнула, не поднимая глаз. В груди у неё было тревожно, словно перед грозой. Она посмотрела на Дмитрия – он стоял у окна, спиной к свету, и казалось, что всё лицо его залито тенью. За окнами особняка липы тихо качались под ветром, а над садом, будто навсегда прощаясь с покоем, пролетел первый отдалённый гул города – вестник новой эпохи.

– Людям нужен вечер покоя перед бурей, – добавил Павел Николаевич.

– Для меня это будет большая честь, ваше высокоблагородие, – ответил Дмитрий.

– Вот и хорошо, – кивнул Арсеньев.

Павел Николаевич и Дмитрий поспешно начали выходить из дома. Отец строго сказал:

– Оставайся дома, Вера. До моего возвращения не покидай дом.

Поручик, уже выходя, остановился в дверях. На мгновение их взгляды встретились – и в этом взгляде было столько тревоги, нежности и непроизнесённых слов, что ей захотелось отвернуться, лишь бы не показать, как дрогнули губы.

Когда дверь за Дмитрием закрылась, Вера осталась в тишине гостиной, с сердцем, полным тревоги и странного трепета. Она поняла, что испытывает к нему чувства, которые разуму невозможно объяснить. Солнце над Пулковскими высотами постепенно гасло, оставляя за собой чувство предстоящей бури – и неизвестности

Глава 2

1

Петербург стоял в особом августовском свете. Нева лениво катала по зеркалу воды отблески фонарей, а в городских садах всё ещё пахло сиренью – удивительное упрямство природы, несмотря на то что лето уже вступило в полную силу. Вечер выдался необыкновенно тёплым. На Адмиралтейской площади толпились люди: священники служили молебны, юноши горячо рвались на фронт, ещё не зная, что ожидает их впереди.

Но на Английской набережной сегодня всё было иначе.

Особняк Орловых сиял, как драгоценная шкатулка. Сквозь распахнутые окна лились звуки вальса, смех, приглушённые голоса. Фонари над парадным входом отражались в лакированных экипажах, и весь дом казался островком старой, ещё мирной России – которая, вот-вот исчезнет. В этот вечер – в залах Орловых, под хрусталь и вальсы – мир прощался сам с собой.

Гости смеялись, обменивались приветствиями, шептались. Музыка мягко струилась по залу: оркестр играл мазурку, золотые лампы отливали в зеркалах, шелестели кринолины, а лёгкий смех смешивался с шорохом быстрых шагов.

Около десяти часов к особняку подкатил экипаж. Извозчик ловко спрыгнул на мостовую и распахнул дверцу. На освещённый вход ступил молодой офицер.

Высокий, стройный, с прямой посадкой головы, он будто сошёл с парадного портрета. Но лёгкая усталость в чертах лица и тени под глазами выдавали напряжение последних недель, бесконечные тревоги и неотвязную мысль о войне.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.