Рекрутинг

Глава 1. Полевой десант

Никто ничего не говорил уже более минуты. Идиотское молчание разбавляло чавкание Юры, который в третий раз за утро налил себе незаправленного бараньего бульона. Справа от него за столом сидела Вика и искоса, сжав тонкие губёшки, агрессивно, как зверёк, посматривала на Большую Лю. Ситуация получалась неловкая, и тем не менее четвёртый человек за столом – Леонид Казарцев – чувствовал себя в своей тарелке, в то время как в его тарелке оставались кусочки белка отваренных ещё по приезде в Махачкалу яиц. План у Лёни был простой, по крайней мере таковым он был прорисован в его голове: разделять и властвовать. Разосрать всех сотрудников социологического центра, чтобы потом снизойти до справедливого и очень очевидного решения, раздав каждому по мере его интеллектуальных способностей и всех помирив. Актом примирения он наконец смог бы зарекомендовать себя подающим надежды руководителем малых и средних академических структур и в ближайшем будущем заявить об амбициях таковым стать.

Подающий надежды, перспективный научный сотрудник Леонид Дмитриевич был из хорошей семьи – во всяком случае, так он сам описывал своё происхождение. Вместе с хорошими манерами, такими как говорить «спасибо», выходя из-за стола, или подавать женщинам, спускающимся из маршрутки, руку, он впитал в себя кучу комплексов и совершенно неадекватных ожиданий от окружающих его людей. Ему постоянно казалось, что его авторитет ставят под сомнение, что с ним постоянно хотят спорить, что ценность его мыслей каждый раз нужно доказывать силой. Одновременно Леонид запросто раздавал авансы в счёт чужой работоспособности. Стоило кому-то одолжить господину младшему научному сотруднику полташ до получки, как тот искренне проникался уважением, а если девушка обладала немного большим сексуальным аппилом, чем сватья баба Бабариха из сказки Пушкина, то она моментально становилась многообещающим академиком и адекватным собеседником, несмотря даже на глубинную скучность и, будем откровенны, императивную тупизну. В своих мечтаниях перед сном он видел себя в обличии серого кардинала, а когда посреди разговора вспоминал о своём выдуманном превосходстве, то начинал щуриться, пытаясь заглянуть людям в душу, достичь её дна и показушным образом брезгливо оттуда удалиться. Внешне же Леонид был, без сомнения, симпатягой; правильных черт лица ему недоставало, но и кривой нос, и немного косоватый взгляд в сочетании с карими глазами и общей блондинистостью создавали лучезарный эффект неопасного человека, доброго по своей сути и отчасти лошка.

Сейчас же, в кругу обиженных друг на друга коллег, сев с чашечкой чая, по конспектам Баскова запивая им варёные яйца, он начал читать собравшимся в комнате нотацию. Леонид выговаривал, как важно соблюдать правила коллективного труда, что уважение не может быть построено в одностороннем порядке, а сенситивные темы могут быть у людей не только с тонкой душевной организацией, но и с достаточно прямолинейными мизантропскими наклонностями и/или/то есть фригидностью.

Ещё вчера он в отдельном разговоре с Юрой намекнул, что женская часть их трудового союза не выполняет кухонные обязанности, но когда Юра на правах руководителя экспедиции сделал, как и ожидалось, грубое замечание девочкам, «второй по старшинству» сел с ними на кухне и начал сетовать, что так поступать нельзя, ведь лидера характеризуют выдержка, справедливость и тонкое чутье, а женщина для нас в первую очередь кладезь мысли, оплот социологического метода и товарищ, а только потом посудомойка. Всё это Леонид говорил достаточно выдержанно, с паузами, справедливо указывая на недостатки Юрия, тонко чувствуя, где достаточно просто крякнуть, а где следует ввернуть аргумент. Со временем, думал автор поддерживающих мыслей, такое поведение приведёт к изнеможению от любви и уважения к нему.

Возможно, стоит вернуться немного назад. В социологическом центре, в котором работает описываемая компания, было принято решение о диверсификации иерархических парадигм, и старый добрый формат руководства проектами, в частности длительные командировки, перестал существовать. «Старый добрый» означало общее равенство, ничем не разделённый функционал – иначе говоря, все делают всё, ну или сами между собой договариваются, кто за что отвечает; зарплаты при этом были примерно одинаковыми, и в таком творческом и дружелюбном формате всем работалось достаточно легко. Легко и бестолково. Наступила рецессия, все «замечательные» зарубежные проекты из страны ушли. С ними покинули родину и баснословные для профессии социолога зарплаты. Борьба с иноагентами наверняка для кого-то оказалась эффективной, вероятно, какого-то врага отечества прищучили, перекрыли кислород и поток ценной информации, но члены описываемого научно-исследовательского центра пострадали зазря. Как и у многих их коллег, материал у них получался такой, что и создателям не приходилось краснеть за качество продукта, поскольку из синей сопли можно было выстроить теорию, и выгодополучатели могли сколько угодно копошиться в загадочной русской душе, не приходя ни к каким категорическим выводам. Что уж говорить, к секретам родного государства ни у кого доступа не было, так что предать, даже при желании, было бы невозможно.

Теперь же, когда остались только домашние грантодатели, расплодившиеся исследовательские структуры не всегда могли толком сформулировать, что им на самом деле интересно, и началось столкновение лбами за совсем скромные суммы. Государственное финансирование моментально прочистило ряды гуманитарных гениев, ограждая общественность от всякого рода неприкаянных элементов, псевдоучёных, занимающихся множением научного знания. Этот процесс также запустил активизацию локальных фриков, которые были готовы с пеной у рта доказывать, например, принципиальность наличия субъективного релятивизма, отвоёвывая агрессией, но не умом своё право на кусок зарплаты. Следовательно, денежного пирога на всех стало категорически не хватать. Можно было, конечно, пойти в иностранные агенты и спокойно продолжать получать определённые заказы, но институализация, то есть привязанность научного центра к государственному университету, закрывала и эту тропинку. Реформация повлекла сокращение штата, затем внедрение относительно чёткого функционала. Кажется, кто-то даже предложил ввести обязательные часы присутствия на рабочем месте, эдакое революционное новаторство в истории российской гуманитарной академии.

Задеты реформациями были все: Лю, Лида Фриц, Галина Ивановна, Митя – да все на самом деле. Кто-то срочно начал суетиться, поднимать собственные публикации, редактируя их и пытаясь понять, насколько они про- или антигосударственны, изучать конъюнктуру власти и современных гуманитарных наук, подтягивать английский язык, дабы переработать стратегию существования в новой для себя роли – роли сотрудника восьмичасового рабочего дня. Ну и, конечно же, пошла жёсткая конкуренция за проекты. В лаборатории социологических исследований при Петербургском международном университете на восемнадцать человек прихлебателей и крохоборов проектов на год было всего три. И никто толком не мог ничего делать. Все могли рассуждать, теоретизировать, причём пространно. Все научились за университетские годы считать себя учёными-передовиками, но никто не умел разговаривать с людьми, планировать, анализировать и реально проводить исследования. Опытные сотрудники разбежались кто куда. У Светы Косоновой, бледнолицей дамочки, родилась двойня, и она решила посвятить себя и детей сыроедению и какой-то смежной с этой практикой секте. А надо сказать, что при всей нынешней неадекватности за двадцать лет стажа она проехала по всей стране, и спроси любого включённого социолога (гичку), он бы ответил, что не существует сообщества, закрытого для Светиного доступа. Она наравне общалась с чиновниками и с гопотой, находила общий язык с представителями молодёжных сцен и была вхожа в коридоры гериатрических служб, и в сорок три года чёрт её попутал взять в разработку перспективную тему о разнообразии пищевых практик населения Петербурга. Крыша поехала. Первым делом распустилась, а впоследствии начала сожительствовать с гуру Геной. Караул!

Затем Дмитрий Мидевдев. Созвучие фамилий доставляло немало проблем его и без того посредственной научной карьере. Стараясь написать кандидатскую, он делал всё, кроме научной аналитической работы, надеялся защититься втихаря, переводя уже написанные кем-то работы с французского – потому что никто ведь не будет проверять его кандидатскую о репрезентациях маскулинности в популярных журналах на плагиат, сравнивая с работами французских феминисток. Ошибся. Именно с ними и сравнивали. Занесли в чёрный список, а Митя, как сам себя Мидевдев просил называть, был толковым малым именно в сборе материала. Писал он категорически плохо, а вот рекрутинг, интервью, наблюдения, или, как это называют в профессии, полевые работы, ему давались легко, и именно благодаря своему умению общаться с людьми, выходить за рамки структурированного гайда. В своих интервью он получал нетривиальный материал, люди открывались ему, а он всегда участливо относился к их историям, собственноручно транскрибируя и анонимизируя данные. Теперь его фотография красуется в стенгазете «Лучший сотрудник года» одного известного автосалона.

Ну и таких ситуаций было несколько, персоны случались, конечно, разные, дубоватые тоже уходили в ретейл, и изначально сумасшедшие оставались прилепленными к исследовательской структуре, хоть метлой гони. Но если приходил перспективный сотрудник, то он видел, что денег мало, а работы, скорее всего, либо нет вообще, либо она жутко скучная, и от силы раз в полгода сможешь куда-то выбираться в командировки, вот и уходил к иностранным агентам – своим представлением о родине торговать.

Перед поездкой в Махачкалу руководство склонилось к кандидатуре Юры Палицы на роль руководителя экспедиции. Во-первых, он был мужчина, что важно для достижения результата в южных республиках, во-вторых, он был более собран и менее вольнодумен, чем Леонид, а в-третьих, он уже был семьянином, в отличие от последнего, не сделавшего к своим тридцати четырём годам ни одного предложения руки и сердца, равно как и не получившего подобного ни разу. Такое назначение всё же подразумевало испытательный срок; если Юра уверенно справится с задачей исследования, его ждёт освободившееся место заместителя Анны Кац – директора социологического центра. Если Юра провалится, скорее всего, оставаться ему цисгендерным писакой, живущим от надбавки к надбавке за свои, по некоторым оценкам, напыщенные и чрезмерно заумные публикации.

Отдельной чертой Юры, о которой сразу стоит рассказать, была его способность быстро и крайне эффективно писать научные статьи. Не выступления на конференциях, не преподавательский стаж, не исследовательские проекты, а именно умелая компиляция выдуманного, прочитанного и услышанного делает из вас успешного академика. Юра подолгу разгуливал вокруг своего рабочего места, приставая в начале рабочего дня ко всем коллегам с глупыми вопросами вроде: «И что, думаешь, будет с биткоином?» Или: «Медиум рэр или велл дан?» Все от него отмахивались как от мухи, потому что знали, что его вовсе не интересует ваш ответ на поставленный вопрос, Палица ждал утреннего разговора, чтобы самому поведать глубинные инсайты на возникшие в его неспокойной и редко убранной голове с утра. После того как рандомные разговоры заканчивались, он высыпал из пакета заранее купленные семечки прямо на свой стол перед ноутбуком, садился и, клянусь, не вставая три, а иногда четыре часа, печатал, стуча по клавишам с такой интенсивностью и так громко лузгая семечки, что рядом можно было сосредоточиться только в наушниках.

Подобный метод эффективного написания статей работал только для него, Леонид, как ни старался, ничего написать не мог. Стоило ему только подойти с вопросом к коллеге, как та/тот начинал ему с интересом и полноценно рассказывать, а Леонид слушать; стоило высыпать семечки на стол, как он оказывался прикован взглядом к виду из окна на безликую городскую застройку, семечки лузгались, а в голове проносились лишь мысли о бренности существования. Когда же, пересилив себя, он начинал печатать, то слово за словом стирал, лупя не по буквам, а по клавише «бэкспейс».

Глава 2. Правила интервью

С Зариной они сели в центральном кафе, по-дагестански им предложили отдельную кабинку.

– Тут принято скрывать свою компанию, свой досуг от глаз окружающих, – сказала Зарина, усаживаясь на топчан и задернув занавеску.

Как понял Леонид, это странным образом связано не столько с приватными разговорами или вероятным употреблением алкоголя и уж тем более не с теребоньканиями под столом, покрытым сатином с сигаретными прожогами, это скорее форма этикета такая, когда ты используешь небольшой ассортимент допустимых социализаций на полную катушку, создавая локальный уют вместе с ложной приветливостью при каждом возможном случае.

Лёня познакомился с Зариной несколько дней назад в одном из профильных министерств республики. Она курировала профкомы и была знакома со всеми, даже семи-яркими, активистами не только в столичной Махачкале, но и во всех городах и весях республики, от древнейшего, без фальсификаций, Дербента и до самого зашоренного села в далёких горах. Где бы гость ни попросил, Зарина с помощью парочки телефонных звонков могла найти знакомого среди уважаемых людей. Леонид всегда ценил коллег с широким перечнем контактов – с такими работать выгодно: тратится заметно меньше времени на надоедливые экивоки, самопрезентации и мелкую болтовню ни о чём. Вместо того чтобы каждый раз надеяться на нового человека, лучше подружиться с кем-нибудь одним – крепко, взаимовыгодно и долгосрочно. И когда у гостей по прибытии была официальная встреча с представителями властных структур, Зарину в числе первых представили учёным из Петербурга.

У Лёни зрение было среднего порядка, а сидела представляемая коллега поодаль, тем не менее не глазом нащупал он исходящий яркий, чем-то сложноформулируемым манящий свет. Как только наступил перерыв в официальных переговорах и секретарша поскакала в специальный закуток, где хранились чаи-кофеи, чтобы вынести угощение, руководящие университетами люди начали весело обсуждать специфику собственного набора студентов, а коллеги-социологи копошились в телефонах, Леонид подошёл к Зарине и попросил девушку об интервью.

Экспертные интервью могли дополнительно оплачиваться, поскольку не всегда входили в официальную выборку. Такой формат разговора, сбора информации помогал одновременно найти проводников в поле и сдружиться самым простым способом – интересуясь жизнью и историей другого человека. К тому же этот метод позволял пронюхать конъюнктуру местности и в целом расположить к себе важных людей, потому что опять-таки верите или нет, но люди любят, когда их спрашивают о них.

Если вы толком не знаете, с кого начать свою социологическую или шпионскую деятельность в новом поле, прислушайтесь (это самый простой способ, и его, кстати, можно считать лайфхаком): вам нужен человек, который в дискуссии начинает высказывать мысли со слов «а я». Например, говорит один человек другому: «Вчера посмотрел фильм, мне понравился!» Если реплика собеседника вместо уточнения названия фильма начинается с фразы «А я вчера…» – это ваш клиент. Да, он будет любое событие, мирового масштаба или происходившее в соседней чебуречной, интерпретировать через собственный набор ценностей, но он будет давать развёрнутые ответы, а люди социологической профессии стараются искать именно личные интерпретации происходящего.

Нужно понимать всё же, что «аяшники» тоже бывают разные, глубоко закомплексованные, не только переводящие разговор на своё мнение и рассказ о себе, а принципиально не имеющие никакого мнения ни о чём больше, кроме событий, крутящихся вокруг собственной персоны. «Какие места в городе вы любите, а каких избегаете?» – спросите вы, на что последует ответ вроде: «Я вспоминаю, как нарисовал в голове прекрасную картину, что мир – это цветущий сад людей, которые размышляют и действуют как я – правильно. В тот день, поразмыслив так, как умею только я, я пришёл к выводу, что не смогу поменять всех людей, но буду стараться сделать это через свой проект коучинга». В такой ситуации, наплевав на все этические нормы, вы должны встать из-за интервьюшного стола и пойти куда глаза глядят, не попрощавшись и не расплатившись за кофе.

Но Зарину попросили об интервью по другой причине. Она со скромным энтузиазмом согласилась на просьбу Омара Гаджиевича, руководителя невнятного подразделения мэрии, помочь приезжим с контактами молодых активистов в городе. Для экспертного интервью сам господин Магомедов О. Г. подходил много лучше, но Леонид попросил о нём саму Зарину, так как на некоем уровне предпочитал компанию молодой южной девушки с упругими, налитыми бедрами обществу стареющего мужика с задором Олега Газманова и заунывным стилем общения. Леонид уже сейчас понимал, что окутывать и окутываться очарованием надо с долей осторожности, прощупывая почву как сапёр, который заложил мину в местах общего пользования и при этом запамятовал где. Считая себя коллекционером женских историй из разных культур, Леонид надеялся запустить свои немытые, харамные ручонки в чистый колодец северокавказского тухума.

Глава 3. Свайп влево

Кухонные разговоры коллег всегда имели сложный гендерный дизайн. Когда говорили мужчины, то женская часть предпочитала уходить в свою комнату, заставляя первых делать заявления громче и соревноваться в нарочитой скандальности своих слов. Просыпается, согласитесь, такое игривое настроение, когда общаешься с кем-то вторым для ушей третьих и выскакиваешь из собственных штанов, лишь бы зацепить словом этих третьих, сходясь полностью в формулировках со вторым.

– Помнится, я спал с немкой, так у неё лицо во время… ну, понимаешь, – а сказать само слово «оргазм» в окружении людей, имеющих к нему отношение, не всегда комфортно, приходится корчить рожи, – во время пика из сносно-симпатичного превращалось в копию фейса Оливера Кана. И ты не можешь остановиться, поскольку ну она симпатичная, хорошая фигура и она вот-вот кончит, – Леонид опять сказал это слово на пару децибел тише, – и рожа у неё как у Оливера Кана. И эту мысль ты уже не потеряешь. Я шёл домой понурым и не мог на следующий день с ней спокойно разговаривать.

Лёня огляделся: рядом сидел только Юрец, с ухмылкой копошился в телефоне и не слушал скабрёзные истории похождений коллеги, девчонки мыли посуду – и никому не было дела.

Казарцеву всегда казалось, что не столько сами истории в его исполнении являются крутыми, сколько собственная манера их передачи, ужимки, эти вот мимические репризы, арсенал которых был разнообразен, незауряден, импровизационен, и он искренне обижался, когда встречал волну презрения к своим сиюминутным актёрским потугам, награждал слушателей статусом людей с атрофированным чувством юмора и успокаивался собственным смехом или улыбкой над самим же и придуманной юмореской.

Леонид – он человек, так сказать, глобальных планов, выходя на улицу покурить, затягиваясь резко и очень часто, выдыхал дым и, словно в нуаре, видел себя со стороны, запускал искусственный дождь из оросителя, надевал шляпу Дика Трейси и смотрел фильм с собой, поражаясь, как же всё-таки глобально мыслит этот герой, каких высот он может достичь, какой он славный парень. Но именно мыслить в этот момент не получалось – только рассматривать себя и хвалить за то, что он мыслит. Когда сигарета заканчивалась, от восторженных мечтаний оставались только тухлый привкус мышьяка во рту и судорожный порыв вернуться в тёплую квартиру и скорее посмотреть какой-нибудь стендап. Но главный план – большая задача его жизни – сидел в уголке и тихо ждал своего часа, вместе с автором всматриваясь в малометражки киносюжетов, напоминая о себе тоской и творческой импотенцией в минуты печатания своих мыслей. Леонид намеревался стать сценаристом и режиссёром кино. И разъездная работа, где нужно много общаться и слушать, была необходима для сбора живого материала, дышащего реальностью, для поиска ярких, нетривиальных сценарных поворотов и диалогов, как у Тарантино, ну или хотя бы как у Кевина Смита. Покурив и сбросив с себя обиды на коллег, Леонид вернулся в общую квартиру и, забыв о том, что хотел посмотреть ютуб, включил сериал «Друзья» по тысячному разу.

За засаленной ширмочкой Зарина аккуратно поправила дешёвый макияж и сперва отказалась от каких-либо угощений. Последнее время она активно читала дамскую прозу девятнадцатого века, в частности Джейн Остин, сестёр Бронте, Жорж Санд, в чьих творениях женщину отличали скромность и одновременно надменная, баранья уверенность в своей правоте и прожорливость, поэтому, узнав, что за всё платит уважаемый петербургский институт и вообще сие не стоит воспринимать как la régalade1 и, следовательно, как акт ухаживания, попросила официантку принести «Денеб», местную сладкую водичку, и яблоко. У Зарины была гликемия, и за неимением необходимого девайса она научилась быстро распознавать симптомы падающего сахара и тут же принимать меры. Чаще всего это было связано с дополнительными нервами, какой-то незапланированной ответственностью, ажиотажем. Леонид, обладая нешуточными познаниями в исламской культуре, а также имея избыточные представления о быте горных народов, попросил кофе. Ему принесли растворимое говно с чётко прописанным в меню названием – «экспрессо».