Рекрутинг

Глава 4. Engagement

Гости из Санкт-Петербурга снимали дом прямо у предгорья, на краю Махачкалы, из окон был виден серпантин, посёлок Тарки, который то ли считался, то ли не считался чертой города. На возвышении находилась смотровая площадка – наиболее привлекательное место для туристов, которых этот город привлекал в не самом большом количестве. Командировка планировалась длительная, коллеги даже не удосужились забронировать обратный билет, балансируя тем самым на краю собственной отваги. Родители командировочных собирали детей как в последний путь: мама Вики втихаря положила ей в сумку Библию и иконку, отец Толстой Лю, не самый сообразительный тип, засунул внутрь чемодана бушкрафт2 и антитеррористический трактат. По этой самой причине вылет из Петербурга задержали, а Лю с пристрастием досматривал щуплый полицейский.

Логистика работы и взаимодействия с научными, образовательными и административными центрами была совершенно не готова. Путешественники ехали в никуда, сняв отель на пару ночей, чтобы за это время найти хоть какое-то посуточное жильё на средний срок. В 2017 году из Петербурга это сделать оказалось трудно из-за плохо налаженной системы онлайн-бронирования, особенно с учётом того, что регион гордится своими моральными устоями, а в съёме квартиры в смешанном половом составе людьми, не брезгующими алкоголем, непреодолимых моральных величин быть не может.

Нашлась и другая проблема: рантье не хотели сдавать квартиру на пять недель. Многим оказалось сложно посчитать, какую сумму взимать за такой отрезок времени: тут делать либо скидку от посуточной цены, либо наценку на месячную при сдаче на год или дольше. В любом случае можно прогадать: а вдруг за эти две недели приедут гостить «долгожители»? Ведь возможно же, что понаедут гости из-за рубежа, такие уважаемые люди всегда снимают надолго, с предоплатой и обязательно в валюте.

Ставка на «разобраться на месте», между прочим, сработала, молодые специалисты-социологи моментально стали обрастать контактами и на местном базарчике, покупая суджук у милой женщины в возрасте, познакомились с её дочкой – Патимат, которая успешно вышла замуж и теперь проживала в престижном районе Махачкалы, в большом доме, купленном мужем. Оказалось, гостевая квартира в том доме выделена как раз под сдачу.

С Патимат договорились быстро, но не очень выгодно: импозантной хозяйке двухэтажного дома, сложенного из дорогого итальянского кирпича, с богатым внутренним убранством, керамическими фигурками лошадок и снеговиков, с выделяемой приезжим квартирой в две изолированные комнаты плюс диван на большой кухне, но с кондиционером, было выплачено пятьдесят тысяч рублей за пять недель с возможностью пролонгации понедельно.

Помимо перечисленного, делегация из четырёх человек получала в своё пользование душевую кабину, совмещенную с туалетом, выполненную в египетском стиле, и маленький, обитый евровагонкой балкончик, замызганные окна которого выходили на мечеть.

– За эти деньги можно было купить подержанную «копейку» и в ней жить, плюс сократить расходы на транспорт, – Леонид шутил по зову сердца, потому что окружение требовало от него поддержания весёлого настроения, а его образ балагура, существующий в его сознании эксклюзивно, перестанет актуализироваться, если Леонид вдруг иронично не прокомментирует и сам не посмеётся над собственным приколом.

Леонид, Юра, Большая Лю, или, по-нормальному, Люся, а также Вика чувствовали себя настоящими приключенщиками и туристами. Дождавшись разобранного и затем вновь собранного Люсиного багажа, ребята запихались всем составом и багажом в поскрипывающую от такого напора желающих доехать «Приору», водитель которой, рассказывая о знакомых ему достопримечательностях, повёз туристов-командировочных до указанного при бронировании адреса.

Как и во многие южные города, в Махачкалу вместе с реформами, гласностью и свободой в формировании национальной и религиозной идентичности пришло глобальное переименование. Всех второстепенных, с сомнительными заслугами или сомнительным отношением к локальному дискурсу коммунистических героев, чьими именами назывались улицы, библиотеки, театры, остановки, спортивные объекты, рынки и причалы, сменили местные легендарные исторические имена. Проспект им. Калинина, главная улица города, очень быстро «переобулся» и стал не только юридически, но и народно признанным проспектом им. Шамиля, где «им.» означает «имам». Со следующей популярной улицей, где раньше располагалась известнейшая на весь Союз воровская барахолка золота, валюты и кинжалов, оказалось сложнее: ранее она именовалась улицей 26 Бакинских Комиссаров, а теперь стала Ярагского. Кто такой господин Ярагский и чем он славен для дагестанского этноса, мало кто осведомлён, у определённых ищущих в фюзеляже могут даже закрасться сомнения, что он еврей, но имя Магомед и краткое обозначение рода деятельности в Википедии – «муршид накшбандийского тариката» – говорят о некоем весе в категориях мусульманского мира. Тем не менее ровным счётом никто вслед за городской управой эту улицу в своём лексиконе не переименовал. Махачкалинцы называют её очень лаконично – 26, что, впрочем, вовсе не означает осведомлённость и уважение к мученической смерти представителей азербайджанского совнаркома.

Но это все центральные улицы, а гости попросили отвезти их до улицы Генерала Омарова, которая раньше носила название Венгерских Бойцов, или, как кратко здесь её обозначали, Венгерских. В Махачкале же с десяток улиц, названных в честь каких-то генералов, а водители иногда пропускали тренинги по истории и географии и не всегда разумели, какого же генерала требуют очередные гости столицы. Потому пришлось покружить, пока не был сделан звонок в центр поддержки таксопарка «Яндагс».

Впрочем, недостаток фактических знаний бомбила компенсировал собственными успехами по жизни. Так, по совместительству он был руководителем местного бизнеса, решалой и важным человеком, знал места, где можно запастись насваем, и, конечно же, мог помочь в доставке чёрной икры. Не хотелось обижать столь статусного человека жалкими двумя сотнями рублей за извоз, но, как гласят мотиваторы из социальных сетей во главе с Тони Робинсоном, «ты никогда не станешь богатым, если будешь отказываться от денег».

– От души! – поблагодарил шеф за щедрые чаевые и рванул с места, оставив на лицах социологов сухое покалывание пыли.

И раз уж мы начали цитировать великих, уместно вспомнить слова Джейсона Стэтхэма, которым поставил бы лайк и уехавший таксист: «Деньги лишь пыль на дороге моей жизни. А я пылесос».

По традициям знаменитого кавказского гостеприимства в снимаемой квартире вроде было всё, но в то же время совершенно пусто. Два стакана из посуды, причём в одном оказалась странная смесь засахаренного мёда и гречневой крупы, почти пустая упаковка порошка для мытья посуды – новаторское решение житомирского химпрома, коричневая несмываемая втулка на ротаторе туалетной бумаги, детская розовая вилка и половник с облупленной рукояткой. Вроде всё. Это означало, что часть представительских расходов придётся тратить на облагораживание общей конуры: сковородки там, кастрюльку, пачку печенья, яйца, ну и прочую снедь.

Все прекрасно понимают – а в особенности хорошо разбираются в таких вопросах гуманитарии, – что, приезжая в новую, загадочную локацию, первым делом надо найти кабак и там остаканиться. Посмотреть на людей, прицениться, порассуждать о жизни со взрослыми мужиками, каждый день играющими в нарды на любом перекрестке города.

Глава 5. Ручная работа

Усевшись в кафетерии неподалёку от их новой квартиры, Большая Лю заказала сразу несколько видов чуду. Это и понятно: когда ты встречаешь в одном блюде изысканное сочетание жира, жирного теста, жирного мяса и диетической тыквы – устоять невозможно. Юра, в отличие от Людмилы, был худой, даже дрыщеватый. Точно не являясь аскетом чревоугодия, он жрал экзотично неприятно; иногда казалось, что каждый приём пищи у него – соревнование по поеданию на время. Нынешняя трапеза собиралась стать такой же, в южном кафе Юра попросил лагман, шашлык, картошку с курдюком. На двоих с Лёней они взяли по пивку и по водочке. Вичка экономила, потому взяла пирожок, а остальное подъедала с тарелки Лёни, который заказывал только знакомые ему блюда: сырную нарезку, зелень, овощи и куриный шашлык.

Палица был носителем и передатчиком сомнительных историй. В отличие от Леонида, у него не было амбиций относительно своего актёрского мастерства, но имелись чрезмерные претензии на собственную интеллектуальность и элитарный ум. На основе каких-то урывистых, мимолётных интеракций он делал далекоидущие выводы и рьяно спорил, когда узнавал о противоречивых эпизодах из личных историй окружающих. Сейчас же, набивая рот едой, он рассказывал про своё понимание дагестанского этоса, местного колорита и почему в округе всё обстоит именно так, а не иначе.

– Мы тогда работали для института гражданского права, нужно было разобраться, а затем сравнить с Чечнёй общие предпосылки формирования тоталитарного режима. Короче, не об этом. Я тогда познакомился с интересным мужиком, Вадимом. Он аварец, не отличишь от дагестанца, но бабушка русская. Она там болела вроде, а очень хотела, чтобы внучка назвали русским именем. И ведь назвали, – перескакивал с мысли на мысль Палица.

– Вадим не русское имя. – А вот неуместные комментарии были коньком Викиной социализации.

– Я продолжу? – «Золотой ум» нахмурился и, отчитав перебившую взглядом, продолжил: – Вадим, аварец с русским именем, был нашим проводником, мы с ним ездили по всему горному Дагестану и довольно долго общались. Хотя как общались, говорил он, а я слушал и записывал на магнитную катушку в голове. Тут, – постучал Юра по котелку, – всё хранится. Тогда-то я и заметил очень интересную характеристику местного народа. При всех своих всем известных плюсах, таких как широта души, яркая эмоциональность и глубинная такая, искренняя доброта, есть и странная черта, без которой, казалось, можно обойтись – дагестанцы очень доверчивы, очень наивны и редко учатся на своих ошибках в историческом смысле, а стоит обратить их внимание на такой, скажем так, необязательный недуг – жутко обижаются. Наивность вместе с добротой и чрезвычайной принципиальностью в тех вопросах, где вроде бы можно подвинуться, породили многие социальные эффекты. Одним из таковых является финансовый климат, экономические отношения, основанные на братской солидарности в предпринимательстве. Вот эта манера решать всё рукопожатием очень легко коллапсируется, – зачарованный собственным пассажем Юра случайно перепутал свой стакан с каким-то травяным отваром в стакане Лю и, поморщившись, плюнул, – как только с другой стороны рукопожатия появляется человек, который не верит в столь мощный межличностный договор. Вадик рассказал мне кучу историй о том, что он решает вопросы, что у него такие-то знакомства и что он организатор всего на свете в Дагестане.

– Судя по таксистам, это типичное поведение южанина.

Ремарка Леонида была связана скорее не с внедрением собственной экспертности, а с тем, что он не любил длинные истории, результатом которых, скорее всего, будет ни к чему не обязывающий и ничего не означающий вывод.

Юра продолжал повествование, отбрыкнув от комментария однополого коллеги, как от прилипшей к десне барбариски.

– Поначалу да, но когда внимательно, участвующе слушаешь, риторика бахвальства сходит на нет и появляется человек. А человек, оказывается, и не такой уж успешный, его много раз подводили партнёры по бизнесу, не обязательно русские – чеченцы, например. Человек потерял однажды все свои накопления на переправке спирта. Тёмное дельце, но, в общем, он заказал несколько цистерн спирта для дербентского коньячного завода, с другой стороны договора был некий цыганский барон, которому Вадим обещал оплатить поставку, как только сырьё примут. На цистерны по пути следования напали и угнали, обезоружив, но, к счастью, не убив вооружённую охрану. Угнали некие простолюдины, которых потом поймали и, по словам Вадима, наказали, но спирт уже был выпит, а точнее, разлит где-то кем-то куда-то. Чтобы отдать долги, ему пришлось продать всё своё преувеличенное имущество. Преувеличенное, потому что звучали пять домов тут, три квартиры там, фазенды ещё где-то. Продав всё, он отправился к этому барону возвращать деньги. Сто миллионов, что ли, было нужно для возврата, он же вёз только двадцать. На остаток ему начали накручивать долг, поставили на счётчик. Помог один знакомый русский генерал, который по своим каналам выяснил, что цыгане как раз и стояли за разбойным нападением на состав. Счётчик обнулили после телефонного звонка, но те двадцать миллионов так и остались потраченными на этот неприятный жизненный опыт.

Интересную историю про меценатство тут же поведала и Большая Лю. Она жадно отпила чай из своей кружки, закусила тонким пирогом и, не прожевав до конца, начала говорить, чтобы успеть вписаться в образовавшуюся разговорную паузу. Для слушателей же важным было держать при себе фанеру, картон для поделок или дамский веер, чтобы интеллигентным образом заслонять своё лицо от летящих брызг и кусочков у (по) минаемого чуду. Еда вызывает внутри организма полного человека прилив эндорфинов, и равно как выпивохе становится приятно уже только от созерцания стакана холодного пенного пива, ощущения скорого вкуса водочки, азартного пьянящего аромата портвешка; равно как атлету необходима подзарядка пробежкой и отжиманиями на свежем воздухе, с проносящимися мимо обмотанными латексом сексуальными телами – точно так и толстые начинают хабалить при попадании еды или сладенького на вкусовые рецепторы. Лю заводилась сама от судорожно рассказываемой истории, прыскала, высовывала язык и громко ржала, предвещая кульминацию. Но она-то знала интригующую развязку, а все остальные только лишь неумело поддакивали ей в веселье, натужно смеясь над фразами вроде «Копила на квартиру, ха!», «Китайца не отличить от бурята и вообще японца», «Зеро, нада, насинг» и прочими ничего не означающими и несмешными репликами, а как в случае с азиатами, едва ли не расистскими.

– Я тогда работала в очень бохатом отеле, в центральном петербургском. Копила на квартиру, по правде говоря, на первый взнос, ха! Ох, там такие были завтраки, всё включено, естественно, и эти бархатные полотенца, у меня до сих пор на службе одно, как новенькое! Как в любой уважающей себя гостинице, с лепниной вот этой всей, арками, у нас были очень престижные, популярные среди содержанок спа-бани. Они так и назывались, словно были открыты вот здесь, за углом, на улице Махача Гаджибекова, а не в центре культурной столицы, ну правда! Но запись была плотная всегда. Мы все понимаем, что то, что стоит безобразно дорого для нас с вами и является посильным для сильных мира сего отечественного разлива, представляет собой вполне среднюю такую историю для человека с долларом в кармане.

Юра хотел было перебить и вставить какой-то урапатриотский комментарий, но Большая Лю, очень умело предвосхитив намерение коллеги, выставила указательный палец направлением вверх и строго, по-учительски посмотрела на мужчинку. Цыц, мол.

– Я что должна делать там была: уборка номеров, глажка полотенец и чужих трусов, заполнение мини-бара, ну и прочая непрестижная деятельность. И, помню, жил там у нас вроде бы с месяц, а может, и дольше дядя-японец, невзрачный. Если бы не потупленный взгляд и непонимание ни одного слова по-русски, не отличить от бурята. Ко всему остальному японцы – они ведь странные все, ну культура у них такая, на грани вызова не только европейской морали, но и азиатской «все средства важны», да и американскому «ничего личного, просто бизнес» тоже вызов. Они умудряются удивлять всех одновременно и радикально, причём на дистанции с марафонским расчётом. Мужичок жил в дорогущем отеле целый месяц, я уж не знаю, кем и чем он зарабатывал, ни черта по-русски не понимая, но ежедневно, в один и тот же час, он записывался в салон этот фешенебельный, пафосный на общий массаж тела, варьируя дополнения.

Мужчины за столом улыбнулись.

– Ну-у-у, у нас не такой салон был! Серьёзно, ребят, в том-то и дело, что в такой салон ходили ухоженные любовницы местных майнеров, СЕО из директората «Газпрома», ну, может, топ-менеджмент; когда там отдыхала хоккейная сборная, то ребят там массировали. Это не сухая забота от мефедрочницы в подсобке кадетского училища. Туда очень ответственных девиц набирали и в первую очередь смотрели на их умение заниматься мануальной терапией. Поэтому и баснословные фурии, богини, титястые нимфы там не работали, преимущественно женщины среднего возраста, коренастые, крепкие, суровые русские бабы, которые на глаз могли определить мышечный зажим, а пальцами заставить выть от наслаждения даже бегемота. Японец вообще бегемотом не был, нет, не из тех, кто соревнуется в сумо, не упитанный даже, худющий, сутуловатый, и подумали мы, что у него есть медицинские показания – ну, не знаю, искривление позвоночника, – вот он и ходит каждый день. Но всё оказалось значительно прозаичнее: он влюбился в Марину, массажистку, да так сильно, что эта Марина без выходных дней выжимала из его тельца дух, зарабатывая безмерные чаевые и не испытывая ровным счётом никакого харассмента. Японец не ухаживал в нашем понимании этого слова, то есть не задаривал её, не приглашал на свидания, не делал ни комплиментов, ни даже оскорбительных намёков, не представал перед ней голым, не задевал якобы ненароком своей рукой части её тела. Зеро, нада, ничего! Но он каждый день приходил, платил за сеанс, молча терпел все её силовые изыски – а Марина была крупная баба, сильная, – вставал, оставлял ей чаевые тысяч по десять ежедневно и молча уходил, даже не поклонившись… Почему была, и есть, жива, в друзьях у меня в ВК… Перед своим отъездом японец снова пришёл к Марине на массаж, сообщил на корявейшем английском едва понимавшей английский массажистке, что завтра он отчаливает и это последний сеанс. Марина за столько дней стараний сроднилась с тщедушным, щуплым тельцем этого странного дядьки, искривлённым не столько остеохондрозом, сколько её силовыми экзерсисами, что решила одарить скромнягу окончанием. Стоило ей только схватить за волосатые яйца этого бедолагу, как в кабинет зашла соседка за маслом и, понятное дело, растрындела отельному менеджменту, что тут такое происходит. Марина была срочно вызвана на ковёр, её отчитали, в отдельности обратили её бесстыдное внимание, что ручонки массажисток не должны быть в сперме, потому что гости, которые приходят и платят за массаж лица, могут не осознавать, где эти руки были пятнадцать минут назад. А были они на волосатых яйцах худощавого японца, кричал вслед заплаканной и униженной женщине метрдотель. Японец, конечно же, тоже смутился, он не просил об этой услуге, но, узнав про увольнение и позор от метрдотеля, который бестолково извинялся, пытаясь одновременно отчитать гостя, но не слишком грубо, предложил тому купоны в сеть ресторанов японской кухни. Мужчина уехал, но про свою совратительницу не забыл, он посчитал, что вина его всё-таки в случившемся есть, и назначил для неё содержание как для одной из своих гейш, что приравнивается к полумиллиону рублей в месяц. А когда мы убирались в комнате после его отъезда, под комодом я нашла бейджик этой Марины – уж не знаю, пришла она к нему в ту последнюю ночь или этот извращенец стащил и мастурбировал на него. Как их разобрать?

Заканчивая обедню за разговорами о мастурбе незнакомого мужчины-азиата, коллеги засобирались. Чек принесли посильный, впятером ребята поели всего на пару тысяч рублей. Большую Лю это также развеселило, и, несмотря на отсутствие алкоголя в её заказе, щеки покрылись румянцем, а глазки заблестели.

Глава 6. Фем-трибьют

На этом эпизоде хотелось бы приостановить повествование и сделать оговорку.

Это не совсем правильно, что наше произведение уделяет много внимания положительным характеристикам мужских героев и обходит женщин, без зазрения совести снабдив одну из них токсичным клеймом и наделив вторую финансовой зависимостью от мужчин. Происходит это потому, что автор сам мужчина и для него существование в патриархальной парадигме является комфортным, а учитывая его возраст, надеяться на отход от классических сюжетных решений можно, лишь когда всё действо разворачивается вокруг мужчин, а женщины присутствуют только для сексуальных утех, объективизации достижений героев и морализаторских комментариев. Тем не менее я постараюсь исправить мизогинические элементы, оправдаюсь перед разнополым читателем, объяснюсь.

Собеседований как таковых в лаборатории социологических исследований не было, чаще всего сотрудниками становились те, кто обучался в магистратуре головного университета или находился в околотусовке, смотрел открыв рот на феминизм и на гендерное равенство, с юных лет питал слабость к либеральным ценностям, уважал права каждого, кроме тех, кто чужие права нарушает или может нарушать. Каждый год центр проводил набор интернов, приходило человек пять-шесть, преимущественно… нет, в подавляющем большинстве девушки. Надолго оставалась одна с каждого набора, а академическую карьеру, дай Кришна, осиливала одна… всего одна. В любом случае руководитель, или, как её именовали интерны, руководителька, основатель структуры… простите опять, основателька – Анна Кац всегда проводила со всеми новенькими интервью, со многими повторяя один и тот же разговор каждый год, потому что считала новенькими и необкатанными сотрудников, которые пробыли на службе меньше пяти лет. И такой брифинг неправильно связывать с забывчивостью и тем более высокомерием вполне ещё молодой и адекватной сорокапятилетней профессорши Анны Саймоновны. Такие беседы с душещипательными доверительными словообменами и заунывными скрупулёзностями проводились, чтобы породить в коллегах лояльность, чувство причастности к общему делу, чтобы возложить на подчинённых ношу семейных обязательств, обременительных не по факту рождения, но по статусу зарплатной ведомости и пенсионных отчислений. АС никак не могла определиться, является ли её организация колыбелью будущих матерей-основательниц социологической мысли или структурой, чьи ресурсы полностью поглощены саморазвитием и процветанием персоналий. Отсюда и ревность к уходящим и очень недоверчивое отношение, почти параноидальное и шпиономанское, к тем, кто остаётся.