Рекрутинг

Глава 13. Сладкое дитя

Невысокое здание Сахнинского районного управления утопало в яблонях. Те уже отцвели, начинался сезон плодородия, и Зарина с Розой подошли к одному из деревьев и, немного пошатав их, обрадовались падающим яблокам; в здешних местах фрукты совершенно безопасно есть прямо с земли, обтерев о рукав, но лучше всё же, перед тем как съесть, фрукты поднять. Здание сельсовета давно не ремонтировали, пол скрипел, побелка дверей была очень смешная. Такой классический позднесоветский стиль «и так сойдёт», когда коричневая краска дощатого пола и плинтусов ляпами сталкивается с белой массой соседствующей краски дверного блока и стеной с тотемной доской почёта.

В «красном углу» почётно висеть только в том случае, если это почётно выглядит, а получается, ты был герой труда, всю свою жизнь потратил на вывод села в республиканские передовики в сфере поставок втулок для цехов по ремонту крупных струнных инструментов, например, а в итоге тебя награждают медалью из переделанной велосипедной педали и рамкой в скрипящем здании городской управы. Когда дом будут обворовывать, этот стенд останется нетронутым, а когда всё будут ровнять с землей, никто не станет выносить, оберегать эти портреты, так в чём же уважение и память?

Прямо рядом с окнами на остывающем солнцепёке лежал лошак. Леонид с Омаром закурили по одной, пока ждали обратного звонка местного федерального судьи. Зарина же прогуливалась по окрестностям, уходила недалеко, наслаждаясь деревенским спокойствием и обстановкой. Тут в своём простом, непритязательном наряде и с крепко сбитой из тугих, могучих волос копной на голове она выглядела как мисс мира.

Мимо прошла старушка, достаточно резвым шагом для такой дряхлой внешности. Глубокие борозды морщин, будто бы ей в спа-салоне наложили тонкую маску из коры дуба и забыли смыть, выцветшие глаза и аккуратно убранные в платок волосы – если оценивать по стобалльной шкале, ей было под девяносто, но ходила она без тросточки и, как уже отмечено, резвенько. Старуха остановилась и пристально посмотрела на молодую девушку. И не таким взглядом, мол, какого шайтана ты тут бродишь расхорохоренная, скорее приглашающим к разговору, а Зарина была из тех, кого уговаривать поговорить долго не нужно.

– Какое у вас необычное имя, Шарвилия, очень красивое!

– Спасибо, деточка, ты сама из этих мест?

– Нет, что вы, я из Махачкалы, мы приехали думать, как справиться со средним специальным образованием в селе.

– Ой, тяжко тут, деточка, с этим, негде учиться, негде работать.

Зарина участливо кивнула, склонив голову немного набок.

– Замужем? Смотрю, без кольца, – не с осуждением, но с недовольством спросила бабка.

– Я? Что вы, пока нет, скоро, надеюсь.

– В Бога веришь?

– Конечно! Нет Бога, кроме А. и пророка его М.

Это традиционное словосочетание, столько раз проговариваемое, на этот раз повело сознание Зарины, всё вокруг переменилось. И небо, и время суток, и земля.

Бабка резко обернулась. «Аки-има-а-ак», – пронеслось в голове у Зарины. «Что-о?» – высокомерно хотела вскрикнуть, но не смогла и тогда подумала она!

«Преклонись перед матерью народов, вернись, когда посчитаешься готовой, уповай на её снисхождение».

«Да что вы себе позволяете?» – Зарина опять не смогла ничего сказать, но подумала. В ту же секунду она оказалась в пещере, освещаемой сиянием, идущим так, будто за спиной снимали и одновременно проецировали фильм на анаморфотную линзу, и ощутила лёгкие толчки вперёд, словно ветерок плотненько похлопывал её ладонью по заднице. С каждым таким хлопком Зарина двигалась, но была в полном недоумении.

На ресницах появилась изморозь, изо рта шёл пар, но телу было жарко и потно, одновременно не чувствовался страх, только неприязнь, было неприятно, но любопытно.

Она прошла чуток дальше, свет бил прямо вглубь пещеры. По стенам сбегала вода, больше похожая на глицерин, босым ногам было тепло в этой родниковой, по всей видимости, жидкости. Прозвучал скрежет тысячелетнего засова, и впереди распахнулась дверь, откуда пахнуло весной, лужайкой, детскими беззаботными поездками на дачу к дедушке, когда она могла собирать всякую растительность, плести из неё веночки и дарить всем соседям. Руками медленно идущая вперёд Зарина пыталась нащупать остальное тело, но не могла, как будто были голова, руки, ноги, источник света, то место, где лежит душа, сердце, горло; её женские идентификаторы куда-то исчезли, и приходилось трогать физическую пустоту, фантомные изгибы тела. Она не скомкивалась, как обезвоженный песок, но определённо имела форму. Вдруг свет от киноэкрана потух, девушка резко обернулась и рванула назад, в ушах стоял звон прибоя, как будто большие раковины были отобраны у раков-отшельников и навсегда припаяны к ушам. Этот гул и ублажал, и требовал сорвать мешающие биологии наушники. Затем всё исчезло. Вернулось привычное небо, перестала бить сепия.

Старая куда-то уходила, Зарина тут же в два шага её догнала.

– Женщина, – спросила она, – эм… Что… что это… простите…

Бабушка смотрела на неё непонимающим взглядом и, попросив прощения, продолжила свой путь, а Зарина немного шугнулась того, что ей начали приходить галлюцинации средь бела дня.

Надо сказать, что этот глюк быстро отошёл, он уже не чувствовался так живо и реально, как если встречаешься с дежавю. В момент встречи явление кажется тебе невероятным, а через секунду – уже натянутым, через десять секунд считаешь себя идиотом и выдумщиком, а через минуту не можешь толком рассказать, что же всё-таки произошло и в чём заключалось это повторение уже пройденного. Она развернулась и побежала к Розе и остальным. Надо было аккуратно, втихаря попросить прокладку – возможно, начинались критические дни.

Глава 14. Интервью не по теме

Леониду обещали интервью – значит, нужно было пробежаться ещё раз по гайду и обязательно проверить батарейки. Наш главный герой всегда писал на два девайса. Первостепенным инструментом сбора материала был старенький диктофон, купленный ещё в прошлом десятилетии; выглядел он очень непрезентабельно, но был совершенно надёжен, запасной инструмент барахлил. Планшет с функцией диктофона Лёня всё равно таскал с собой, хотя и помнил, как пару лет назад брал интервью с сектантом, утверждавшим, что имел приход из двенадцати бабулей, задачей которых было бесперебойно поставлять ему закатки, обновлять каждый сезон вязаные шапочки и дарить по пять тысяч на каждый день рождения. Рассказов о миссии выполнения бабушкиных прихотей вышло часа на четыре – и ничего не сохранилось на этом ненадёжном планшете.

Взять интервью – это половина задачи. С ним потом можно очень долго и муторно возиться. Задача «нумеро уно» после фактического записанного разговора – расшифровка. Даже если общение было с косноязычным дебилом и моментально можно понять, что для аналитики оно ценным не представляется, а кнопка «стоп запись» нажималась на отметке ровно сорок минут, когда указанная минимальная длительность именно сорок, – такое интервью всё равно нужно транскрибировать, иначе говоря, переводить из аудиоформата в текстовый документ. Для этой задачи у менеджера лаборатории был целый штат домохозяек, разбросанный по всей стране, которые за двенадцать-пятнадцать рублей делали минуту такого перевода.

Задача «нумеро дос» – стандартизация собранного материала. Как казалось Юре, в западных научных школах полевой материал являлся наиценнейшим из ресурсов и каждый элемент тщательно нумеровался по общей системе, цифровые данные хранились пятьдесят лет, а распечатанные отчёты и доклады – минимум двести. У наших же сотрудников была система под кодовым названием «придумаем всю систему логистики от начала до нуля каждый грёбаный раз». Запуская очередной проект, руководитель высылал форму, по которой нужно вести отчётность, эта форма бралась с потолка, забывалась к моменту первого интервью, и интервьюер оформлял файл так, как ему казалось логичным, скидывал его своему бригадиру, бригадир вёл общий учёт файлов и скидывал их на диск, сохраняя копию в общем учёте собранного на компьютере, наименовывая всё по-своему. Сдавалось поле скопом для фиксации проделанной работы и тут же рассылалось на транскрибирование, после которого наступал этап анонимизации, то есть настоящие имена респондентов менялись на ненастоящие, выдуманные, таким же макаром шифровались локации. И поскольку материал возвращался тем, кто брал интервью, вся система наименований, артикулов, датировки претерпевала пертурбацию вновь. И если по свежим следам исследователи могли по памяти нормально навигировать во всём этом информационном хаосе, то оставив позади парочку других полей и пожелав вновь вернуться к материалам давнишнего сбора, приходилось трудно: вместо качественного выдержанного академического вина испить можно было лишь из фонтана, где только что полоскали яйца дворовые псы.

Про анонимизацию тоже затейно. Процедура, как все понимают, предназначена для того, чтобы, спросив у человека откровенное мнение на ту или иную тему, работать именно с этим мнением, а не с человеком, его выразившим. Обычно в шапке интервью остаются ключевые социально-демографические характеристики, прочее же скрывается. Делается это не в последнюю очередь для обеспечения безопасности респондента, который, сам того не понимая, может выдать информацию, порочащую его или третьих лиц и способную при соответствующей идентификации интервью, которое он давал для развития науки в стране, для углубления понимания современного общества, составить в итоге доказательную базу на бракоразводном процессе или перекочевать в анекдотичной форме в городские паблики реальных юморесок под типовыми названиями «убейте меня, я лох».

Вы спросите: а как может испортить жизнь интервью про образовательные стратегии? И, отвечая на этот умозрительный лаконичный вопрос, мы вернёмся в горное село, куда ближе ко второй половине дня начали подъезжать обещанные потенциальные респонденты. Первыми и главными, а как потом оказалось, и единственными, появились важный муж с супругой, сопровождаемые свитой, каждый член которой мог сойти как за заместителя начальника, так и за водителя или случайно заглянувшего на скопление людей зеваку. Жена значилась той самой, с кем должен был состояться разговор. Аида заведовала местным техническим колледжем, претендующим на закрытие, и в целом оказалась очень интеллигентной женщиной, радеющей за своё дело.

Но радоваться предстоящему интервью было рано. Все гости уселись в кабинете, украшенном по-советски портретами главы республики и главы государства, и уставились на Леонида. Аида спросила, когда начнётся интервью, и гость из Петербурга деликатно, насколько было возможно, ответил: как только все выйдут из комнаты и они останутся наедине, поскольку интервью анонимные и необходим разговор с глазу на глаз, а не общественный совет со старейшинами общины. На что эти старейшины немного смутились – читай: обиделись. Во-первых, они сами хотели комментировать любые вопросы и декламировать ответы на них, и понятное дело, что не со зла, просто раз разговор зашёл об образовании в республике и конкретно в Сахнинском районе, так почему бы не выслушать и их мнение? Леонид предложил им отдельное интервью, но кто его будет ждать и зачем, если можно сейчас всё обговорить? Вести носом, настаивать на социологической этике, скандалить интервьюер был не намерен и согласился на правила, установленные здесь и сейчас. Получилось в итоге эдакое квазиинтервью. По канонам профессии такое засчитывать нельзя, но по другим канонам – можно; современная гуманитарная наука флюидна, а позитивистская теория декларирует превосходство мнения над фактом, и достаточно тебе сказать, что метод требует жертв, а поле обусловило вовлечение второго, и третьего, и пятого респондента, – и уже никто не вправе тебя упрекнуть, значит, так и до́лжно было поступить.

Речь совсем недолго шла про конкретное учебное заведение, Аида, затронув общие тенденции региона, расчувствовалась и рассказала личную историю сына. Заговорившись, успокоенная присутствием мужа и прочих знакомых, брякнула, что младшенький заинтересовался ДАИШем, имея в виду не имя соседского чумазика, а радикальную исламистскую группировку, запрещённую на территории РФ; рассказала, что в техникуме Махач (так звали сына Аиды, почти повторяя греческий эпос) был паинькой, не в последнюю очередь по причине того, что рядом был отец и в случае чего мог знатно отлупить, но стоило парню перевестись в престижный Каспийский колледж, как стали они замечать в доме приметы экстремизма.

– Это какие? – спросил Леонид.

– А там обычно листовки с непонятными надписями, книги странные, которые у нас в Джума-мечети не найти, музыка… Я сама дагестанка, – говорит Аида, – кумычка и мусульманка, конечно же, но не понимаю и не принимаю этих закрытых традиций, нет у нас таких и не было никогда, мы же не в Саудовской Аравии живём; не принимаю агрессивной религиозности вот этой всей, что ли.

– Мы, старое поколение, по-другому воспитаны, в Советском Союзе не было веры, – общими выражениями перебил муж, чья должность не до конца была ясна, но по ходу разговора становилось понятно, что не разнорабочий. Пускай будет местный судья. – Я сам мусульманин, но мне не нужно, чтобы шахиды бегали по горам, подрывали тут всё, я хочу мирной жизни, чтобы… вон, попробуй, – молодецки дёрнул он пальцем вверх, вспомнив что-то и обрадовавшись. – Попробуй. Местная минералка. Хочу пить минеральную воду, дышать свежим воздухом, в достатке быть.

– И здесь вырваться сложно. Девушке ещё полегче, если партию родители найдут ей в городе, а парень будет сидеть тут без будущего.

– Тем не менее пусть уроки делает, а не слушает арабские передачи. На небеса он всегда успеет к Всевышнему, а прожить праведную жизнь, сделать что-то хорошее и умереть не мученически, а спокойно, увидеть внуков своих, помочь им стать людьми – вот предназначение правоверного мусульманина.

Ну и вы понимаете, что такое интервью нельзя было не анонимизировать и работать с ним было бесполезно. Во-первых, люди сразу понимают, что ты не фээсбэшник, и по простоте своей не думают, что такая запись может некие структуры всерьёз заинтересовать. И в самом деле может. А вот реверансы в сторону религиозных трактовок уже способны привлечь интерес местных активистов радикального ислама.

Толком довести интервью до конца так и не получилось. Тот, кого мы договорились называть судьёй, чувствовал своё неучастие и предпринял попытку перевести разговор в пространство допроса гостя – видимо, сказывалась старая закалка. В таких случаях, да и не только в таких, почти всегда в разговоре с мирскими людьми встаёт актуальный вопрос: а кто за это платит? Неужели кому-то в нашей стране эта информация может показаться ценной и реально ли получить нечто большее, чем тощенькую статью в научном журнале с аудиторией три с половиной человека?

И да и нет. Стандартным ответом является, конечно же, да, нужно. Наука развивается вслед за гражданским обществом. Государству искренне интересно всё, что поставляют Леонид и команда. А нет – в том смысле, что, конечно же, нет. Не интересно. Леонид, рассуждая сам с собой на эти темы, всегда упирался в глубинную философию и демагогию, формируя и свою личностную, и профессиональную нужность.

Стоило ступить на тропу размышлений, как перед интеллектом самообразовывались и легко объяснялись схемы; в частности, потрясало, какие толпы государство сдерживает своими гуманитарными проектами.

– Предположим, государство даёт заказ/грант институту типа нашего на пять миллионов рублей в год, да? – дискутировал он пару лет назад на встрече выпускников с ребятами, которые также заинтересовались, кто ему вообще зарплату за такую работу платит. – Проект на три года. Безумные деньги. На эти деньжищи будут кормиться пятнадцать-двадцать потенциальных революционеров. И это не просто людишки, на которых можно положиться за раздаточные материалы. Это авторы, это критики, – добавив своим словам значимости паузой на пару с глотком пива, продолжал Леонид. – Гуманитарная мысль имеет мало созидательной воли, только у выдающихся, у гениев таковая присутствует и служит на благо. Но разрушительная есть у каждого выпускника отделения документооборота или пиарщика. Или у психолога с социологом. А денег… денег им, то есть нам, много не надо. Мало того. Они будут писать свои отчёты, следуя рабской сути, преклоняясь перед барином; видя несправедливость, начнут её оправдывать, видя зло, начнут его объяснять, а совсем нечистоплотные и бессовестные – интерпретировать. Их работы, монографии, книги, статьи никто на самом деле не прочтёт, на их конференции никто не придёт. Уже только потому, что количество таких работ и событий множится с невероятной скоростью, за которой ни один наукофил не поспеет. Но авторы, исследователи, гуманитарии их напишут и тем самым создадут знание. А знание, – Лёня помнил, как поднял тогда палец, – уже достаточное явление для оправдания своего существования и рабочего успеха. Они будут спокойно работать на государство, которое, может быть, потенциально ненавидят. И не только в государстве дело, это несчастные, одинокие люди, это ренегаты, замкнутые, ипохондрики и чрезвычайно чванливые и горделивые. – И палец сверху, как ракета, приземлился на стол, смачно щёлкнув.

Тогда его аудитория слушала, а он налегал на куриные крылышки. Сейчас размениваться на такие пассажи запрещено этическим и внутренним кодексом профессии. Да и на голодный желудок не получалось красочно рассуждать.

Глава 15. Истина в guilt

Пока Леонид разъезжал по горным красотам и набивал своё пузо бесплатными изысками, коллеги освобождали себя с помощью полевой работы…

С некоторыми имамами можно разговаривать, но беседы с иными становятся испытанием. Юрец не знал, можно ли драться по-честному со служителем Господа и, вероятно, победить. В особенности его беспокоил нюанс, покарает ли за такую победу Бог и не опередит ли наказание Всевышнего паства наказанием своим. У Палицы была сложная история отношений с религиозными деятелями почти всех конфессий. Иногда так и хотелось шандарахнуть какому-нибудь чопорному служителю.

Юра вспомнил ухоженного православного батюшку, пришедшего на похороны его дяди-пропойцы за добровольно-обязательное пожертвование не менее трёх тысяч рублей, а если с отпеванием, то не менее пяти. Тот, значит, неважнецки отпев усопшего бедолагу (Юра не понимал ни бельмеса в православии, и потому уровень отпевки считался в целом по ощущениям) и сразу после того, как крепко покушал, выпил и получил оговорённую сумму, строго посмотрел на собравшегося закрыть дверь за спиной батюшки Юрия и наказал:

– Сними!

– Простите, что? – Юра посмотрел на перст, указующий на его руку.

– Это сними, это от лукавого!

Священник показывал на наколку.

У Юрца на правом предплечье имелась наколка, протестная такая, против диктата феминисток, набита была в стилистике игры «Виселица», где на шибенице висела коряво проработанная Пеппи Длинныйчулок, а внизу слово с одной неугаданной буквой в квадратиках, как в «Поле чудес»: «С… УКА». Ну, то есть понятно, что «скука», но почему повешена была рыжая девчонка, ставшая для парочки поколений детским символом свободолюбия, и почему нужно было ссылаться на то, что она сука, Юра не рассказывал. Игриво отшучивался всегда, мол, это не протест против женщин, это протест против саксонов. Whatever, как говорится, протестуй хоть против саксофонов в свободном обществе. А в момент скорби с дядей они были во многом на одной волне, последнее, что требовалось, это наставления от молодого подвыпившего дьячка.

У Палицы всегда намечался разрыв заднего прохода, если кто-либо брался за опасное дело его поучать. Тут же, с полной уверенностью в своей непогрешимости, это начал делать его ровесник с очевидно большими средствами к существованию, патлатый, да ещё в колхозной форме «тыкания». Этот невежда, зарабатывающий на человеческом горе, указывал ему, человеку просвещения, человеку, несущему мысль в массы, избавиться от какого-то элемента на собственном теле?! Взрыв был гарантирован, да ещё и в столь скорбный день, ведь дядю своего он чтил.

«Скажи-ка мне, святой отец, лицемерное ты существо без должного образования, выползший из собственного греховного высокомерия поп, что значит лукавый? Дьявол, Люцифер, Денница? Падший ангел, отказавшийся прислуживать тщеславному Богу? А не кажется ли тебе, что служишь ты как раз величине скверны и подобострастия? Что справедливого нет в том, что равные не равны, что слава не на небе, а на земле, что богатство есть именно в твоём кармане и в моей голове? Не думал ли ты, что, запрещая, ты и твои…»

– Так что учти, сними и не позорь собой Бога…

Юра очнулся. Пока он продумывал дальнейшую тираду, священнослужитель устал ждать и двинулся к лифту. Умник буркнул что-то вроде «сам разберусь», но это было буркнуто, когда лифт почти опустился до первого этажа.

Здесь же, в командировке, исследуя образовательные учреждения, он пересекался с несколькими медресе и теологическими факультетами и почти в каждом из них не находил должного пиетета к своей персоне. Потом он понял, но сначала считал своё мирское призвание авторитетным, а местные «учёные», как их принято называть, конечно же, рассуждали немного иначе.

Имамы на юге России играют роль духовных наставников. При всей суровости семейных скреп многие люди недополучают ответов на возникающие вопросы меняющегося мира от своих отцов и уж тем более дедов. И имамы могут сделать человеку протекцию в относительно беззаботный мир с разумными ценностями и ограничениями либо поместить молодого парня в мир безразличия, уныния, безысходности, нищеты, но с перспективами лучшего мира после этой поганой жизни.

Вот, например, ну нельзя же вроде по исламу мужчине танцевать, а дагестанские танцы – это культурный феномен, исторический пласт, одна из немногих приемлемых творческих отдушин. И как это совместить – танцевать во грехе? Считать себя ничтожеством только потому, что занимаешься богопротивным делом? Вот не обязательно, оказывается. Юре в интервью один парень и рассказал, что танцевать ему разрешил имам, поскольку это приносит единственный доход для нескольких ртов в его семье.

И Юра тут также ерепенился: ну, мол, как же так, кто мешает неофициально наплевать на эти правила? Ну, не расстраивай родителей, говори им, что до сих пор обрезан, соседу своему продолжи вешать лапшу на уши, что не ешь хамон, а так с ним лучше и не общаться вообще, а сам по себе живи свободной жизнью. Но каким образом эта бородёнка в тюбетейке может дать тебе дельный совет, и даже если он окажется дельным, как в ситуации с этим пареньком, само наличие советования и необходимости разрешения раздражает.