Рекрутинг

Глава 18. Падение

Утром проснулось резко и тяжко. Ощущение за секунду до пробуждения такое, будто ты цирковой артист, который собаку съел на полётах из пушки, только в этот момент не вылетаешь, а влетаешь на скорости в дупло чугунного орудия, затем хлопок – и бам, ты проснулся с привкусом псины во рту.

Похмелье было странным, далёким, сверкающим, беспорядочным. Выйдя на балкон и закурив, Лёня усилил его сигналы и открыл бутылочку местной минералки. Божественная вода моментально вернула чувство комфорта, и он, осквернив туалет, засобирался на завтрак. Выходя, столкнулся с девчонками. Зарина, бросив Розе приказание ждать её в ресторане, кинулась к Лёне и начала ему рассказывать свой страшный сон:

– Я гуляла по очень знакомому парку. Это точно был не наш центральный махачкалинский, «культуры и отдыха» который. Может, это был сквер, до боли знакомый, но какой именно, вспомнить не получается, и чем больше я думаю о точном месте, тем меньше воспоминаний остаётся. Но я знала, где иду и куда, по каким-то делам, сейчас мне кажется, что в ателье, но всё меньше уверенности. Вокруг ни души, хотя стоял поразительно погожий день, ясно, не пекло, как средняя весна такая у нас бывает, безветренно, штиль, слышен шум прибоя Каспия, и уже всё зелено. Ни машин, ни посторонних звуков – полная гармония во сне. Иду я себе, смотрю по сторонам и слышу из непонятной стороны, как будто маленький ветерок подул и принёс звук голоса женщины: «Женщина». Кричали, очевидно, мне. Я оборачивалась, крутилась на триста шестьдесят градусов, но никого не видела, и зловещим зов не был, я просто не понимала, откуда он и что от меня хотят. Да и какая женщина – девушка я, совсем молодая ещё.

И вижу: вдалеке – зрение у меня плохое же, знаешь – несётся большой пёс на меня, питбуль или мастиф, я в породах не разбираюсь, он без поводка, без намордника. Его силуэт расплывается в горячем воздухе, и слышу всё чётче: «Женщина», – вот этот клич. Я думаю: но зачем кому-то мне кричать, когда надо кричать своей собаке? Я даже во сне удивилась, поскольку собаководов у нас нечасто встретишь, обычно во дворе держат, никто вот так по городу, по центру не гуляет, это не принято, по религии собака – олицетворение шайтана.

Меня начинает пробирать страх, я вижу же, что пёс несётся на меня. Слышу его тяжёлое дыхание, как будто уже рядом нахожусь с ним, и в то же время чувствую сокращающееся расстояние между нами. Слюна летит из пасти, взгляд, знаешь, такой – безразличный, неживой, мимика злая, а глаза мёртвые. Рык. «Женщина». Я сама крикнула в ответ: «Что?! Женщина, вы где, кто меня кричит? Заберите собаку». Надо было бежать, но парковая зона, ни тебе заведений, ни машин, повторюсь… Я зажмурила глаза во сне, но продолжала чётко видеть этого злого питбуля. Я подумала, что в такой ситуации меня спасти может только Аллах, и начала читать про себя дуа. Я же помню многие сунны, там, если переводить, смысл такой примерно: «Я прибегаю к совершенным словам Аллаха в поисках защиты от зла того, что Он создал».

Теперь я чувствую запах псины, он прыгает на меня, упирается лапами в мои плечи – какой-то невнятной трансформацией оказывается моего роста на ногах. Я не пошатнулась, а только продолжила, зажмурившись и всё видя, просить о помощи.

Собака замолчала, обнюхав меня, и, громко гавкнув прямо в лицо, оголила зубы, жёлто-коричневые у корней и блестяще-белые у заострения клыков. Развернулась и убежала, не укусив. Пара секунд – и окрик перерос в ругательства, причём в мою сторону. Появилась тётка, кричащая эти слова, вся морщинистая, но не старая, без передних зубов, в траурном, и, глядя на меня с такой ненавистью, которой я не встречала до тех пор, отчитывала за то, что я трогаю её собаку. Пёс завилял хвостом, подбегая к ней, она его привязала на какую-то поганую бечёвку и бросила мне, уходя, слово, со звенящим отголоском которого я и проснулась. Она сказала, что я безбожница, почему-то. Я так сильно испугалась…

Зарина схватилась за Лёнину руку крепко и тесно, едва притрагиваясь грудью. По лестнице гостинцы послышались шумные шаги и голоса уважаемых, Рафик тоже закряхтел за дверью, вернувшись с ночёвки у родни. Пришла пора собираться на завтрак, затем было запланировано интервью с заслуженным учителем республики, проживавшим неподалёку, и после обеда все отправлялись домой.

Сейчас Зарина постоянно вспоминает тот день на втором курсе. Она пришла домой, приготовила долму, накрыла на стол, а отца всё нет. Уже девятый час вечера, телефон не отвечает, друзья и коллеги говорят, что видели днём, но также говорят, что после работы не встречались. Футбола не было сегодня, в барах быть не мог, поскольку в жизни не пил ни разу. Зарина не чувствовала, что случилось непоправимое. Она ощущала некую тягость на душе, плохое предзнаменование витало вокруг, но на трагедию это не тянуло.

– Он приехал только в час ночи с Мурзаевым. – Зарина отпила облепихового чая.

– С чеченцем?

– Ну, он вроде ингуш, я не знаю. Это друг отца, они часто вместе на рыбалку ездили. Отца как подменили, я была так удивлена.

– А что случилось в итоге? – Длинные истории казались Лёне длиннее, если окончание не обещало быть поразительным.

– Отец вышел из машины в магазин перед домом и неожиданно понял, что не знает, где находится.

– Рассеянный склероз?

– Тяжёлая деменция. Он моментально сдал. Я, конечно, раньше замечала, что он забывает элементарные слова. На рынке, например, спрашивает: «Сколько это стоит?» – и тычет в сыры. Его переспрашивают: «Что – это?» – «Ну, это», – говорит. «Сыр?» – «Да, точно!» И в глазах просветление и радость, которая бывает, когда c языка наконец слетает запавшее в памяти и мучавшее слово. Но это нечасто было. Он иногда забывал, на каком канале Первый канал. Ну, вот такие глупости. А тут он просто оказался нигде. Друг говорил, что продавщица хотела вызывать милицию, но по человеку же видно, что он не алкаш, не наркоман – лирику же здесь употребляют. Я не видела того момента, но видела взгляд отца уже столько раз, как будто ребёнок оказался брошенным на пересечении многочисленных веток метро, уже взрослый, чтобы понимать, что кричать бесполезно, и всё ещё маленький, чтобы сориентироваться, куда нужно идти.

– Тебя-то вспомнил?

– Конечно. И сейчас помнит, не всегда, правда. Говорит мне иногда, что я очень красивая девушка, что у него есть дочь моего возраста, Кариной зовут.

Лёня почувствовал, что депрессивный разговор начинает на него давить. В таких случаях трудно понять, как себя вести. С одной стороны, собеседница рассказывала эту историю непринуждённо и смиренно, её интонация не требовала моментальных состраданий и постоянных покачиваний головой с фразочками типа: «Ну да», «Ох, как же так», «Да ты что!». А с другой – сидеть и делать вид, что не сопереживаешь личным переживаниям, достаточно мерзко. А есть ещё и третья сторона: эмпатия – необходимый навык для исследователя, и навык, который можно растерять и нужно культивировать.

Далее Леонид выслушал, как жизнь респондентки переменилась с тех пор. Не сразу, постепенно, но переменилась. Неожиданно девушка оказалась совершенно одна со здоровым больным мужчиной, который отстранялся от неё быстрой смертью мозговых клеток, и что делать дальше, казалось непонятным. Она благодарила Всевышнего за то, что не поехала учиться в другой город, и начала думать, что её образование обязано привести её к карьере. Раньше же это было просто образование – просто потому, что нужно, или на всякий случай, случись что. Вот и случилось.

За два года прогрессирующей болезни Зарина пожалела о своём поведении лишь однажды. Возвращаясь с трёхдневного саммита молодых активистов при поддержке куратора республиканского объединения политических структур (в Дагестане обожают статусные названия, нередко обычную писчую контору обзывают максимально пафосно, заводят аккаунты в соцсетях и тратят деньги на продвижение непонятно чего неизвестно кому), она не смогла попасть в дом, поскольку тот был заперт изнутри. Такого никогда не случалось, и девушка сильно встревожилась, начала стучать, колотить, пинать дверь. Казалось, прошла вечность, она и немного поплакала у двери. Наступала ночь, и шуметь в подъезде становилось неприлично и даже опасно.

Сосед сверху выходил выбрасывать мусор, они были шапочно знакомы, и тот, имея все необходимые инструменты, помог вскрыть, а точнее, сломать замок, перфоратором протолкнув шурупы. Непреступной крепостью квартирка с дверью, что шла в оригинальной сборке махачкалинской хрущёвки, не являлась. Соседу Зарина обрисовала общие черты проблемы, и тот прошёл вместе с ней внутрь.

Отец сидел посреди гостиной в исподнем, бликал телевизор, шнур центральной антенны был демонтирован и оголён. У ног стоял тазик с нечистотами, потому что Тимур забыл, где в квартире отхожее место, но тазик он притащил именно оттуда. Всё вокруг было забросано мелкими кусочками бумаги, это были в том числе и Заринины детские записи, дневники, курсач, клочки семейных документов.

Подбежав к отцу, она, заикаясь и называя его по имени, пыталась сперва понять, всё ли с ним физически нормально, не нанёс ли он себе травм. Тимур был в относительном порядке, несколько царапин на предплечье от отодранного плинтуса. Постепенно, замечая всё новые грани пиздеца, Зарина вспомнила, что в квартире находится посторонний мужчина, причём тот сохранял уверенное спокойствие и, постаравшись передать частичку вразумительного созерцания ринувшейся к нему девушке, перед уходом сказал только: «Да вы не беспокойтесь! Дайте знать, если нужна будет помощь. Я из восемьдесят пятой квартиры, Иса. Конечно, я никому ничего не скажу». Возможно, не обманул, хотя уже было не важно.

Закрыв за гостем дверь, Зарина смотрела на свою квартиру как на инсталляцию собственной жизни, она понимала, что теперь правила будут такие или хуже. Гневно начала отбирать у отца остатки своих детских фотографий, а тот, конечно же, погрузившись в глубокое огорчение и абстракцию, грубо и сильно толкнул дочь – так, что та упала, ногой зацепив таз и расплескав на себя отцовские испражнения. Резко подбежав, она ударила его тыльной частью кулака по голове, Тимур ничего не почувствовал, но и отвечать не стал. Она ударила раз, второй, на третий раз она прокляла отца и плюнула в него, из пересушенного рта вылетели редкие мелкие капельки. Тот поднял помутнённый взгляд и лишь утёрся, а через пару секунд опустил взгляд и отпустил пару фотографий, остававшихся целыми в его руках.

Мир на секунду замер, затих, остановился, часы не тикали, телевизор не шипел. На мгновение Зарина ощутила присутствие решимости сделать невозможное. Живи они не на третьем этаже, она бы с позором бросилась в кипящий вулкан бесконечного проклятия самоубийства.

Девушка вытерла слезы, встала, собрала фотографии, положила на полку, пошла в ванную, открыла воду, вымыла ногу и руки, набрала ведро воды, посмотрела на себя. И видела она себя так, как верховный судья мог её видеть, и смотр этот был снисходительным, жестоким. Она не отчитывала себя, не жалела, она смотрела на себя как на большой эквивалент тех маленьких кусочков говна, что только что с себя смыла; она смотрела на себя как на человека падшего и слабого, безвольного. А к таким нет снисхождения и жалости.

Зарина начала аккуратно всё мыть. Закончив к утру уборку и косметический ремонт, она приготовила жареный картофель, они с отцом поели, затем она помыла его, закрывая глаза на причинные места и требуя самому оттирать их. Потом помылась сама, постелила чистое бельё и легла спать – через два часа, в восемь утра, ей надо было ехать на работу.

Глава 19. Листая старенький айпад

Дома Лёня записывал свои мысли о мужестве в республике в дневник наблюдений. Ему пришлось бы делать научную статью из всей этой беллетристики. Или издать книгу… О! Да, издать книгу!

«При всём доминировании мужчин, визуальном, аудиальном, тактильном, они находятся в тени легальной экономической, образовательной, культурной активности региона. Ты увидишь мужчину сидящим, покуривающим на остановке, он, скорее всего, будет пить чай и обсуждать важные дела со своими корешами в халяльном кафе при мечети, сто процентов будет находиться за задвинутыми шторами кальянной или закладывать насвай за губу в автомойке; если кто-то переезжает с одного места на другое в тонированной машине без особой причины, это тоже представитель сильного пола. И это сложно назвать добычей, планированием бюджета, построением финансового благополучия. Всё остальное делают женщины: от преподавателя до менеджера, от повара до продавца на рынке – вся сфера услуг, всё домашнее хозяйство, всё микроэкономическое распределение лежит на женщине.

Вообще, такой формат отношений – институт семьи – он не самый здоровый, такое ощущение. Жену тебе выбирают – это почти всегда. Даже если ты родился в продвинутой семье и родители позволяют тебе сделать выбор самому, этот выбор не будет твоим. То есть на тебе всё равно лежат ограничения. Прежде всего это религия: партнёр обязательно должен быть правоверным. Почти обязательно – одной национальности. Потом, желательно, скорее, даже необходимо, чтобы молодые супруги не имели большого списка эротических похождений, особенно у будущей жены. Интересно, что личная жизнь, личные привычки являются самой драгоценной информацией. Если ты девушка, то позор, осуждение, лёгкие ухмылки в твою сторону могут образоваться на ровном месте, покупаешь ли ты косметику или нет, смотришь ли остросюжетные фильмы или же предпочитаешь прогуливаться по паркам в одиночестве. Если ты выпиваешь, куришь или соблазняешь, ты моментально становишься изгоем.

Дагестанским пацанам тоже всего этого нельзя, но… им можно. Они любыми способами находят себе увлечения, от максимально дешёвых в виде насвая до максимально сложных и изощренных – как, например, поездки в Пятигорск или Владикавказ за развратом и гулянками. Иногда и в столице находят приют своим маленьким дружкам, но это история для совсем отчаянных или совсем богатых. Совсем богатые держат закрытые клубы, чаще всего в больших домах. Там можно всё выпить, всё покурить, всех трахнуть. Такие дома огорожены высокими заборами, и чад кутежа никогда не вырывается за пределы каменных стен.

При том что здесь принято наблюдать и следить, здесь не очень, как кажется, принято спрашивать. Делаешь ли ты достаточное количество раз намаз, соблюдаешь ли уразу, не изменяешь ли. Эти вопросы оскорбительны, и, вероятно, только священнослужители и родня могут такие задавать. По умолчанию считается, что правоверный мусульманин исполняет всё, что предписано Кораном и родными просторами. И только когда поймаешь за руку падающего человека во грехе, а само падение только начинается, ему, а особенно ей, придётся долго лететь в объятья тьмы неприятия, порицания и позора».

Все одновременно получили по почте. Вика, Лёня, Юра и Лю. Получили приглашение организовать панельную секцию на конференции, научном симпозиуме в Москве, ежегодном мероприятии для цвета отечественных гуманитарных наук, и такая честь провозглашала признание за полевиками серьёзного объёма работ и амбиций, на которые те уже наработали. В конце месяца нужно было подавать абстракт, что значит – краткое описание будущего выступления, и планировать на конец апреля большое событие для себя и своей карьеры. Исследовательская команда уселась в кафе, заказав пиво и прочие напитки, с целью организовать мозговой штурм.

– Я помню, как ездила не участницей, а…

– Слушательницей, – подсказал ещё не проговоренный феминитив Юра.

– Да, спасибо, Юр, – продолжила Вика. – И очень странных иногда спикеров приглашают. Помнится, мне нечем было занять окно между собственным выступлением и обедом, и я выбрала какую-то секцию по урбанистке.

В аудитории после презентации повисла некомфортная тишина. Доклад был на английском, а некоторые русские академики очень стесняются говорить на нём. Если кто-то говорит по-китайски, по-арамейски или на идише, шпарят так, что не заткнуть, но в то же самое время международный язык переговоров для них зона опасности. В этом, казалось, крылся какой-то глубинный комплекс неполноценности, стыд перед великой русской историей и наукой за то, что приходится вписывать свои яркие научные находки в тусклый дизайн западных исследований и их формулировок. Нельзя сказать, что коллеги его не знают или знают плохо, наоборот, многие из присутствующих были отличницами (вне зависимости от пола) в школе и после неё, в высшей школе, они даже ошибки делают в произношении как отличницы. И если в поездке по США словосочетание «не могу» (can’t) будет звучать как «кэнт», то они упорото будут называть «шмарой» несовпадающие по контексту вещи, произнося с русско-английским говорком пошловатое «кант» (cunt). Вика же была не робкого десятка сотрудница, она считала, что при любой возможности нужно говорить, обсуждать, решать и договариваться на родном языке. Иначе ты формально вторишь говорящему, стараясь соблюдать не только смысловой консенсус, но и языковой пакт. А если сталкиваются носители двух разных языков с общим третьим английским, то идеальным форматом выражать свои мысли опять же остаётся родной язык, чтобы ни в коем случае ни партнёрам, ни оппонентам не показать доминирующее или подчинённое владение мировым английским.

Сейчас же все прослушали доклад про городскую среду в латиноамериканских странах, и никто ровным счётом не понимал, зачем ему или ей иметь на этот счёт мнение. Но колумбийка приехала, рассказала, показала несколько слайдов, которые, очевидно, использовала для отсталых аудиторий, и, чтобы её уважить, нужно было задать несколько адекватных вопросов.

Умея суммировать мыкания товарищей по цеху и конспекты, как всегда, ответственной Светы Косоновой, Вика тогда протянула ручонку и начала дискуссию, естественно на русском, благо конференция была снабжена синхронными переводчиками:

– Я, – произнесла без всякого стеснения Вика, – очень внимательно слушала, но ни черта не поняла, поскольку английским владею как хипстер калошей – вертит перед глазами, хвалится, но дурак дураком. Мы говорим про то, что мегагорода перенаселены бедняками и что самые бедные люди в мире как раз являются жителями мегаполисов. Мы видим фавелы, Сите-Солей, Восточное Бирюлёво и то, как там за охапку дров можно получить ночь с сопливой цыганкой или осла выменять на блок сигарет; мы выходим с лозунгами, что необходимо бедность победить и для этого всего-то нужно реализовать либеральные программы переселения из ветхого жилья, субсидировать жизненно важные статьи, реформировать интеграционную систему для переселенцев. Во-первых, если люди переселяются, то, очевидно, какие бы плохие условия ни были в месте переселения, они будут лучше, чем те, откуда они приехали. Во-вторых, бедность – очень относительная категория. Богатый «белый» мир рисует картинку, в которой успех приравнивается к количеству потребляемых благ. Чтобы их получать, вы не должны ничего делать, ваша работа чисто механическая и с каждым десятком лет всё более бессмысленная; работа больше не нужна, чтобы чего-то добиться, она нужна, чтобы у вас была зарплата, а вместе с ней – способность потреблять. Каждый раз, кушая до отвала, добираясь до дома с большим комфортом, позволяя себе всё более дорогостоящую спа-процедуру, вы превращаетесь в мешок исполненных желаний и никогда, повторюсь, никогда ничего не сотворите. Ну, по крайней мере качественного. И вы равняете под свои требования весь мир. Бедняки не могут похвастать ничем, кроме ощущения жизни, свободы. Это другая свобода. Если они не выйдут на работу в восемь утра, кто-то из вас условно не получит вовремя шнурок на запасной ботинок. Это свобода быть тем, кем не являетесь вы. Это свобода быть человеком прежнего этапа эволюции, человеком созидающим, стремящимся и, возможно – только лишь возможно, – в очень редких случаях достигающим. Бедняки, нищие – это те, кто делает богатых богатыми не только с капиталистической точки зрения, но и с этической и эстетической.

Вика была из небогатой семьи, и ей не очень нравились в этом смысле белые, имперские исследования. Мир встал перед вопросом деколонизации, но ничего не может быть сделано, прежде чем главная колония не самоосмыслит свой разрушающий – в нашем конкретном случае – академический стержень. Латиноамериканка в своём докладе не говорила ничего сверхдраматичного, из-за чего можно было ожидать такой тирады в ответ. Тем не менее она говорила на английском, она приехала с выступлением из Университета Остина (Техас), она перекладывала модель устройства городского пространства и богатого белого мира, к которому, без сомнения, очень быстро приспособилась, на традиции Америки соседней.

На презентацию тогда забрёл и городской сумасшедший, который добавил к Викиной дискуссии каплю своего, чуток ксенофобского шарма:

– Я вот задаюсь вопросом: эти сраные трущобы очень часто расположены бок о бок с самыми успешными кварталами. Посмотрите на Сан-Франциско, например, где, наслаждаясь классической американской архитектурой у здания городской мэрии, случайно задумавшись и отойдя два шага не туда, вдруг осознаёшь, что тебя использует не по назначению чёрный бомж-наркоман, громко прославляющий Тендерлойн. И совокупного состояния богатых американцев, проживающих в фешенебельных кварталах крупных городов, достаточно, чтобы взять и создать новый город. Никому из них не нужно работать на поколения вперёд, они могут сколько угодно рассказывать себе, как важен их труд по анализу рынка ценных бумаг или по юридическому сопровождению сделок с недвижимостью. Они могут хоть завтра собраться, создать новый город и переехать туда. Без бедняков, без меньшинств.

Естественно, удобно забыв про первое выступление коллеги, которое, возможно, также требовало пускай не яростной, но своей доли критики, прочие слушатели отсыпали осуждающих комментариев в адрес последнего оратора: мол, новые города образуются, и много, в особенности в Азии, и живёт там как раз средний класс, и современный капитализм давно перестал быть угрозой человечеству, и что есть неамериканские системы управления государством и есть в мире жизнь человека для человека. Вика же пространно погрузилась в свой телефон и продолжила читать в телеграм-канале скандальные подробности из творческой биографии Людмилы Гурченко.

Глава 20. Сноб-классификатор

Леонид, получив аналогичное приглашение, также ринулся в воспоминания-проекции прошлых-будущих присутствий на научных конференциях и докладах. У него были амбивалентные ощущения от таких тусовок. С одной стороны, там он себя чувствовал альфа-самцом, окрепшим Симбой перед гиенами. Конференции по социологии, считал он, место для встреч максимально интересных, необычных, но чаще неприятных представителей человеческой фауны. Вероятно, что все люди науки выглядят и действуют странно, но у гуманитариев во внешности отражается вся россыпь внутренней вины перед родителями и внешней дёрганности от недостатка понимания концепции истины. Но если физиологически наш герой вполне мог считаться героем, то интеллектуально он был способен легко попасть в западню, редко искал возможность высказаться, хотя внутри, бывало, закипало, как у любого думающего человека. И да, Леонид профессионально чувствовал себя неуютно на таких собраниях, из-за дискомфорта и скуки суть докладываемого материала быстро улетучивалась, внимание концентрировалось на градациях, спектрах наблюдаемого разнообразия человека забитого, и своим показушным отказом призывавшим посмотреть, обратить внимание на него, он идеально вливался в касту людей, собравшихся здесь.

Он давно разработал четыре профиля участников профильных конференций – жаль, не задокументировал, постараемся исправить его оплошность. Самая многочисленная группа – это, конечно же, карьеристы-псевдоучёные, представленные всем разнообразием полов, возрастов и этничностей. Затем шли лощёные поборники концептуализации, желанные училки и чопорные профессора. Последние всегда были британцами, а если это оказывался отечественный профессор, то он обязательно считал себя диссидентом. Такой тип непременно высокого о себе и своём мнении мнения и такого же высокого роста. Они старые, с дрожащим пальцем, тянущимся к стакану, прекрасно образованы, чтобы сделать однозначный вывод о своей бесполезности, при этом их зарплаты позволяют ЧСВ бороться на равных с логикой и правдой. Эти люди редко позитивны, можно быть уверенным, что у каждого в столе есть текст манифеста своей собственной войны, только направленной не против меньшинств, а против таких же заскорузлых консерваторов, как и они, – попытка вдохнуть словом юношеский задор и вдохновение, но попытка тщетная, об этом образование вместе с интеллектом сообщают, как только ручонка тянется дополнить или опубликовать.