– Пойдем поедим для начала, – мягко сказал Отшельник, последний раз проводя пальцами по спелому колоску.
И он отвел меня в дом и посадил за стол, чистый и сладко пахнущий свежим деревом и налил мне молока и хлеба толстый ломоть намазал медом. Мы ели в молчании и смотрели в окно на месяц нарождающийся и безмолвие наше было уютным, как у старых друзей.
– Ты совсем здесь один? – спросил я его.
– Когда Бог позвал меня, а я Его, то с тех пор как же одному мне быть? И ты теперь здесь и Он между нами и вот здесь сейчас трое нас.
– Думается мне, – сказал я, словно зная, что именно эти слова и должны были быть сказаны во время то, – знаешь ты и кто я и куда мне идти.
– Ну что же, вот давай и узнаем, прав ли ты, – сказал Отшельник, смахивая крошки со стола в ладонь, а с ладони в корзину, что стояла под столом, – Если насытился ты, то пора идти нам.
– Куда ты меня поведешь?
– Вперед, – засмеялся Отшельник. – Встречаю я тех, кто приходит на свет и показываю им дорогу, что начинается от них самих и сам иду с ними.
– И как же ступить на дорогу то ту? – поинтересовался я, стараясь говорить то, что как мне казалось, он хочет услышать. Тогда не задумывался я, с чего бы это мне угождать простому трудяге, который и помыслить не может, кто пришел в дом к нему, что бы ни говорил он.
– Легче легкого это, – добродушно сказал Отшельник. – Подойди к двери дома, открой ее и ступай.
Я так и сделал. За дверью уже был светлый день и поразился я тому, как долго болтал с незнакомцем. Я и с друзьями, пока они были у меня, не разговаривал дольше, чем того требовал долг приятельский. И искренности в беседах этих было так же мало, как тяжести в руке Отшельника, когда подошел он ко мне и положил руку на плечо мое.
– Если уж дверь открыл и путь увидал, то иди же и не оглядывайся, ведь если оглянешься, то не захочешь уходить даже оттуда, откуда уйти нужно и тогда дороги уже не будет для тебя, а лишь только страх и сомнения вечные, что воду живую в кусок льда превращают.
Глава первая
Когда вышел я из дверей, что рука моя открыла, увидел я комнату огромную с гладкими стенами, что светились, и потому подумал я, что в день вышел из ночи. В стенах тех и на них не было ничего, кроме множества дверей размером и формою разных. Были те двери закрыты и не было скважин замочных в них. Неподалеку от нас были люди и много их стояло, поделенных поровну. Смотрели они друг на друга и громко говорили на языке, что не знал я, но чувствовал злость от слов исходящую, словно дым смрадный от костра. Отшельник, подойдя ко мне, руку протянул и указал на людей тех.
– Взгляни на них и скажи мне, что думаешь.
И пошел я вперед и остановился рядом с людьми и слушал и смотрел на них молча и не двигаясь. Были среди людей поделенных и мужчины, но было их мало, а много там стояло и кричало друг на друга и девиц и женщин. Стояли они и руками махали и перебрасывались словами все такими же злыми и на языке, что по-прежнему не понимал я.
– Не можешь разобрать ты их слов потому, – сказал Отшельник, – что ни один из них не уверен в том, что кричит, а недвижны они и лишь руками машут, не сходя с места, поскольку подобны деревьям, что не выросли сами, а были посажены теми, кто знал, что воспользуется плодами их. Скажи же мне, на чью сторону ты встанешь? Чьи слова и чей крик повторить сможешь словно эхо?
– Как же мне выбрать сторону, – спросил я удивленно, – если не понятно, за что те, кто слева и те, кто справа? О чем крики их мне неведомо и как же мне поддержать то, что не знаю?
– Мудры слова твои, а ведь многим они ни говорить ни кричать не мешают, – сказал Отшельник и улыбнулся. – Ну а узнать, о чем спорят люди эти между собой, можно так же, как и о чем другом. Спросить того, кто знает.
– За что те, кто с той стороны? – спросил я тогда и показал рукой, ведь кто из нас знающий уже и тогда не было сомнений у меня.
– Они не за что, а против, как и всегда у кричащих, – мягко сказал Отшельник, – Но думают они, что крики их за то, чтобы женщинам разрешено было вытравливать плод, а против них те, кто считает это детоубийством. И вот снова спрошу тебя, раз уж теперь ты знаешь о чем спор их: куда бы ты встал?
– Ты спрашиваешь меня, – поразился я сразу же, – можно ли вытравливать плод или нет? Не говоря уж о том, что странно спрашивать такое сразу же после знакомства и у мужчины, не думаешь ли ты, что и путешествие начинать с такого не следует?
– Почему думаешь ты, что мужчина не может сказать слово свое о том, что жизни возможной или невозможной касается? Кто право имеет отнять свободу говорить о жизни и смерти у тех, кто рождается и умирает? – сказал Отшельник, печами пожимая. – И путешествие свое с кем бы то ни было именно с этого начать и следует. Убить или пощадить дитя, и что считать убийством его, а что нет? Когда спросишь ты и услышишь или даже если не услышишь ответ, узнаешь ты, тем самым, о человеке так много, что большего для первого шага на пути совместном мало что сказать сможет. А вдруг случится и так, что доведется кому узнать как-то о путешествии нашем с тобой, а значит пройти по одной с нами дороге? Давай же будем уважать его и желание его идти или не идти с нами и скажем правду ему о том, кто мы. Может и не захочет он дальше знать, что случилось с тобой и со мной на пути нашем?
– Но если не знаю я, что сказать? Если слов нет у меня и знаний достаточных? – наморщил я лоб и потер его. – Слышал я как-то от людей ученых, что вытравить плод не считают они убийством, ведь нет разума в том, кто зачат лишь только и души в нем нет… а они ведь люди умные и умные весьма.
– А что ж говорят о том люди мудрые? – поинтересовался Отшельник, окидывая взглядом добрым лица злые, что были недалеко.
– И кто же они, мудрецы эти? – пожал теперь уже я плечами. – Да и как отличить мудрого от ученого?
– Надо просто узнать, что он думает, когда стоит в одиночестве перед отражением своим и смотрит в глаза себе, – сказал Отшельник. – Ученый повторит мысли чужие, а мудрый свои.
– Не провидец я и не ведаю, что в мыслях людских и не знаю способа прознать это, – хмыкнул я. – Как же ж сделать то, о чем говоришь ты мне?
– Никак невозможно это, – Отшельник засмеялся. – А потому все, что можно, это найти отражение свое и встать перед ним и посмотреть в глаза ему и спросить.
– Смотрю я и не вижу ответа, поскольку не мудр и не учен, что же делать мне? – заупрямился я, ведь не хотелось мне отвечать.
– Снова спросить, как уже сделал ты, но раз уж не знаешь, кто мудр, а кто учен, то придется довериться.
– Ну тогда снова спрошу я у тебя, ведь все равно больше не у кого, – быстро сказал я на то.
– Хитер как змей, – не одобряя и не порицая сказал Отшельник. – Ладно. Если считаешь ты, что избавление от плода убийством не является, то твой это выбор и ответ тебе же держать сначала перед совестью твоею, а потом и перед Тем, кто голос совести дал. Но меня ты спросил, а потому вот и ответ мой тебе.
Он поднял руку и сгустилась тьма, подобная той, что в лесу пугала меня, но рассеялась она в тот же миг и вот стол передо мной и множество тарелок на нем с едою всякою.
– Возьми это, – сказал Отшельник и протянул мне пузырек с жидкостью прозрачной, словно вода родниковая. – Влей в любую тарелку, на которую взгляд твой упадет, но знай, прежде чем вольешь, что будут есть из посуды этой вскоре.
– И что же в пузырьке этом? – спросил я и не пошевелился и не взял того, что предложил он мне.
– Может в ней яд, что отравит, – пожал плечами Отшельник. – А может и вода простая. Может и так случится, что и сам я не знаю, да и не важно это. Ведь если и скажу я тебе либо одно либо другое, как узнаешь, правду ли я сказал? Мудр я, учен или вовсе безумен? Почему бы и не влить то, что в пузырьке этом, может и не умрет от того никто? Смотри на меня: думаешь ли, что способен я на убийство?
– Не стану я делать того, что возможно погубит жизнь. Даже если и доверюсь тебе, мое то решение будет и мне ответ держать – ты сказал, – тихо произнес я и исчез пузырек из руки Отшельника и улыбнулся он мне и поманил за собой отходя от стола.
И потом мы стояли с ним и смотрели, как к столу с шумом и криками подбежала толпа детей и начали есть и смеяться, а из глаз моих полились слезы.
– Не стоит оплакивать выбор правильный, не тот это повод, чтоб слезы лить, – сказал Отшельник. – Пойдем и закончим то, зачем пришли мы сюда.
И снова перед нами две толпы были и люди все так же кричали и руками махали без остановки. Подошел Отшельник к девушке молодой, что стояла в толпе одной отвернувшись от всех, кто вокруг стоял и вложил ей в руку колос пшеничный, неведомо как оказавшийся у него на ладони. И увидел я лицо девушки той и задрожал весь и потом холодным покрылся.
– Пойдем отсюда, – сказал Отшельник и снова окутал все вокруг туман теплый, но беспросветный. – Нет здесь больше никого и не будет уже еще долго, ведь пойдем мы с тобою от конца к началу и не вернемся назад. Подойди к двери любой, что в стенах этих бесцветных, теперь любая из них для тебя откроется.
И рассмеялся туман и вот снова стены и двери вокруг нас и подошли мы к тому входу или выходу, что выбрал я, и открылся он перед нами.
– Кто была девушка та, что колос твой первый получила? – спросил я Отшельника, прежде чем уйти нам из места того.
– Зачем спрашиваешь меня, если знаешь ты это? – тихо сказал мне Отшельник и был прав он и потому думал я, что спрошу его еще раз перед концом, каким бы он ни был для нас и он мне ответит или заставлю я его.
И сунул украдкой я руку под одежду свою и сжала рука моя кинжал, что за пояс засунут мной был, и пошел в дверь, что открыл, и Отшельник пошел за мной.
Глава вторая
И когда прошел я через двери, то увидел город вокруг меня холодный и в снег укутанный. Дворцы и храмы с куполами из чистого золота увидел я в городе том, а дома там были из красного и белого камня. Красивы они были и долго ходили мы со спутником моим и смотрели на дела рук человеческих. Шли мы с Отшельником по улице и старались выбирать место, куда поставить ноги свои и не поскользнуться и не упасть. Сколько шли мы, о том не скажу, потому как во все время путешествия нашего не ведомо мне было, как время идет и идет ли оно или вовсе остановилось, а мы замерли в нем, хоть и идем куда-то. Но пришли мы в конце-концов на площадь большую и круглую, словно поляна лесная, хоть и не было на ней ни трав, ни деревьев, ни цветов, а лишь камень, словно из серой пыли созданный. И вот храм перед нами посреди камней, величественный и звон колокольный окутывает нас словно туман, медью звучащий и благостный. Вокруг ходило людей великое множество, но никому не было до нас дела до тех пор, пока Отшельник не увидал мужчину, стоявшего возле храма в том же молчании, что и мы. Одет он был в тулуп и шапку меховую и руки его были в рукавицах толстых и теплых.
– Вот тот, ради кого пришли мы сюда, – сказал Отшельник и подошел к человеку тому и прикоснулся к рукаву его. И в то же мгновение замерла толпа вокруг и повернулась и посмотрела на нас. И показалось мне в то мгновение, будто стоим мы на возвышении и смотрят на нас и ждут от нас важного или смешного и все, кто вокруг желают лишь того, что услышат они.
– Что нужно тебе, незнакомец? – спросил мужчина, к которому прикоснулся Отшельник. – Не видишь, что стою и молчу и думаю я о своем?