Оценить:
 Рейтинг: 4.67

Старчество на Руси

<< 1 2 3 4 5 >>
На страницу:
4 из 5
Настройки чтения
Размер шрифта
Высота строк
Поля
В последнем десятилетии минувшего века окончилось служение старца Амвросия. Его сменили достойные мужи, напитанные устроением старческим, но здесь уже были близки дни нового века, когда обитель была закрыта и опустошена, а последние трудники старческого делания, такие как отец Никон[99 - Преподобный Никон (Беляев; *1888–†1931) – один из последних оптинских старцев, исповедник, скончался в ссылке под Архангельском. Прославлен в лике местночтимых святых Оптиной пустыни в 1996 г. – Сост.]и другие, умирали в ссылках и лагерях.

Однако делание старческое не погибло, оно и не умирало, не могло умереть, и в наши дни имена наших старцев должны воссиять и прославиться во святых, что и произошло волею Божиею и страданиями Церкви Русской в отношении преподобных отец наших Паисия Величковского, Амвросия Оптинского и всех старцев Оптинских, а также их ученика, святителя Игнатия Брянчанинова.

Зосимова пустынь и старчество

Старчество <…> есть основание для доброго монастырского устроения. Пока не насадится оно, русские обители не поднимутся в нравственном отношении <…> Если бы знали они [иноки], сколько неоцененного добра заключает в себе старческое «окормление» <…> как облегчает оно борьбу со врагом, как подкрепляет в минуты уныния, малодушия <…> каким верным покровом от вражеских бурь служит оно.

    Схиигумен Герман, строитель Зосимовой пустыни[100 - Епископ Арсений (Жадановский). Строитель Зосимовой пустыни схиигумен Герман // Епископ Арсений (Жадановский). Воспоминания. М., 1995. – С. 68, 71–72. – Авт. С этими воспоминаниями монахиня Игнатия была знакома задолго до их публикации. В них владыка Арсений пересказывает содержание своих бесед с отцом Германом и цитирует составленную им книгу: Старчество. Мысли святых Отцов о необходимости и пользе старческого руководства в духовной жизни. М., 1910. – Сост.]

Одним из оазисов старческого делания в ту пору, когда великие старцы Оптиной отходят к Богу, становится Зосимова пустынь под Москвой, расположенная в лесах Александровского уезда Владимирской области, неподалеку от Троице-Сергиевой Лавры. Строителем этой пустыни в самом конце XIX века становится духовник Гефсиманского скита иеромонах Герман[101 - Схиигумен Герман (Гомзин; *1844–†1923). Строителем пустыни назначен в 1897 г. Иконописец; собеседник и духовный наставник преподобномученицы великой княгини Елисаветы, составитель и издатель ряда книг духовного содержания. О нем см. также Алексей Светозарский. Послесловие // Заветы о молитвенном делании Смоленской Зосимовой пустыни схиигумена Германа. Б. м., 1995. – С. 51–80. – Сост.], который, кроме забот о достраивающейся возобновляемой пустыни, берет на себя великий труд по насаждению в обители уставного богослужения и введению старческого окормления. Монашествующие здесь составляют отныне единую семью, идущую к Богу под руководством своих старцев, при ежедневном откровении помыслов и согрешений своему духовному отцу.

Схиигумен Герман, будучи духовным сыном старца иеросхимонаха Александра[102 - Иеросхимонах Александр (Стрыгин; †1878), духовный сын преподобного Льва Оптинского, старец-затворник Гефсиманского скита Троице-Сергиевой Лавры, подвижник, достигший высоких степеней молитвы. – Сост.], по свидетельству одного из своих жизнеописателей, был давно известен «многим истинно духовным инокам, и даже иерархам[103 - Старец Герман состоял в переписке со святителем Феофаном Затворником. См. изданные им Ответы епископа Феофана, затворника Вышенской пустыни, на вопросы инока относительно различных деланий монашеской жизни. М., 1908; Ответы епископа Феофана, затворника Вышенской пустыни, на вопросы инока о молитве. М., 1910. – Сост.], и любим народом». Будучи в свое время келейником отца Александра, отец Герман усвоил основное учение своего старца – «познать самого себя». Отец Герман, игумен вновь собранного братства, был фигурой знаменательной, своеобразной и сильной. Многие иерархи были его духовными сыновьями, один из них составил его жизнеописание[104 - Епископ Арсений (Жадановский). – Сост.]. Человек внутреннего подвига, делатель молитвы Иисусовой[105 - Об Иисусовой молитве о. Германом написана книга Заветы о молитвенном делании Смоленской Зосимовой пустыни схиигумена Германа. Берлин, 1923. – Сост.], окормитель и старец душ, взыскующих Бога в монашеском чине, он был, по свидетельству своих жизнеописателей, натурой прямой, цельной и одновременно любящим духовным отцом. «Утаенны были добродетели отца игумена <…> в игуменском служении работал он Господу нелицемерно – ни братии, ни начальству не искал угодить. За то терпел, но дано ему было безгрешное веселие»[106 - Схиархимандрит Игнатий, старец Зосимовой пустыни и Высоко-Петровского монастыря. Составлено м<онахиней> Игнатией. М., 1945. – С. 26. – Авт. Цит. по авторизованной машинописи, ср. не согласованный с автором (!) печатный вариант этой книги: По воспоминаниям мон<ахини> Игнатии П. Монашество последних времен. Жизнеописание схиархимандрита Игнатия (Лебедева). М., 1998. – С. 27–50. – Сост.].

Вновь устрояемая обитель с любовью и мудростию созидалась игуменом Германом; основным в обители было уставное богослужение с истовым монашеским пением и составление всего благочиния служб: в облачении священнослужащих, в убранстве храма и икон. Очевидцы пишут о Зосимовой пустыни: «Не внешним убранством зданий и материальным достатком славится Зосимова пустынь <…> Тиха и проста по виду благословенная обитель. Дух этой великой простоты особенно запечатлен в богослужении, составляющем средоточие Зосимовской жизни. Тихо и мирно идет церковная служба. Медленно и плавно чтение и пение. Все проникнуто духом глубокого смирения и покаянного умиления. Все так благочинно, уставно и вместе так просто»[107 - [Иеромонах Серафим (Чичагов).] Зосимова пустынь во имя Смоленской Божией Матери, Владимирской губернии, Александровского уезда. Летописный очерк. М., 1899.]. Монашествующие пустыни тихи и приветливы: «Не разговорчив, не многоречив пустынный инок, – пишет паломник, – не услышишь ты от него длинных, пустых и праздных речей, но он уже одним видом своим много скажет тебе без слов».

В обители имелось до 14 различного вида работ, послушаний; вся материальная жизнь обители лежала на плечах братии, а потому игумен Герман считал необходимым, чтоб в обители была здоровая и добротная пища, дабы с этой стороны у труждающихся братий не возникало уныния и скорбей. Длительная внимательная уставная служба также требовала того, чтобы материальная сторона жизни в обители была удовлетворительной и давала свободу в полноценном исполнении церковного послушания. Отсюда – та собранность внутреннего духа, та возможность устремления внутрь, тот внешний вид и поведение зосимовского инока, которое выше описывалось очевидцами.

Зрелые по годам и опытности монахи, также как и вновь пришедшие, любили эту обитель живою любовью, любили в ней и каждое дело, на которое были поставлены зорким руководством отца игумена. Сохранились отдельные письменные свидетельства самих монахов как о послушаниях, имевших место в обители, так и о богослужениях в ней. Одному из них, маститому старцу, впоследствии игумену Митрофану[108 - Игумен Митрофан (Тихонов; *ок. 1860– †не ранее 1943) – один из старейших насельников Зосимовой пустыни, после ее закрытия – старец московского Высоко-Петровского монастыря, считался преемником старца Алексия. Весной 1935 г. в ходе разгрома петровской общины выслан в Каширу, где арестован в 1941 г.; предположительно, погиб в тюрьме в 1940-х гг. – Сост.], обладавшему даром поэтической передачи своих чувств, принадлежат такие строчки: «Вот и дорожка в обитель, которую ты вспахал и пОтом своим облил, – пишет он младшему по возрасту иеромонаху (впоследствии архимандриту) Агафону[109 - См. 2-ю часть, а также Приложение III. – Сост.]. – Вот прекрасные долины и поляны, окутанные цветами, где братии имели покой во время трудов своих. И ты старался облегчить братские труды своим искусством, ездя на лошадке из конца в конец, истребляя злачную траву, да будет она в пользу твоим коням»[110 - Схиархимандрит Игнатий, старец Зосимовой пустыни и Высоко-Петровского монастыря. – С. 45; Монашество последних времен. – С. 48.]. Отец Митрофан наблюдал за внутренней жизнью этого брата и в храме. «В храме Божием, – пишет он, – вспоминаю тебя: ты становился направо около иконы Умиления – я стоял сзади, радовался твоему восходу к жизни»[111 - Монашество последних времен. – С. 49.].

Какое здесь чистое, бесхитростное и цельное по своей монашеской оценке определение сути монашеского делания! Восход к жизни… «Ты, как младенец, ссал духовное млеко из бьющего духовного источника»[112 - Там же.]. А вот строки того же отца Митрофана о службах обители, пронизанные уже скорбью воспоминания о минувшем: «О, родная обитель, где наши блаженные отцы ходили, и кладбище, где покой отцев и братий, и Собор, и храм Всех Святых <…> Вот и окошечки наших блаженных отцов <…> и колокол, который оглашал весь поднебесный свод <…> И служба церковная, которой уже не будет больше: вот вышел блаженный отец игумен на литию, тихо, смиренно <…> величественно и благообразно <…> вот отверзаются Царские Врата и из Божественного святилища торжественно выплывают два белых лебедя со своими птенцами»[113 - Схиархимандрит Игнатий, старец Зосимовой пустыни и Высоко-Петровского монастыря. – С. 48; Ср. Монашество последних времен. – С. 50.].

Подобная целостная и вместе с тем продуманная во всех деталях внешняя и внутренняя жизнь обители не могла не дать ощутимых результатов: в обитель тянулись люди всех возрастов и положений как из окружающих селений, так и главным образом из многолюдной Москвы. И несмотря на этот приток богомольцев, многие из которых в подлинном смысле слова были благодетелями Зосимовой пустыни, внутренняя жизнь иноков этой пустыни, их незримое, «умное» делание все время оставалось на высоте, поддерживаемое подлинно мудрым нелицеприятным руководством старцев.

В начале века в Зосимовой пустыни старческое руководство монахов, кроме самого игумена Германа, осуществлял и старец Алексий, впоследствии иеросхимонах[114 - Иеросхимонах Алексий (Соловьев; *1846–†1928) – пресвитер Кремлевского Успенского собора, принял монашество в Зосимовой пустыни в 1898 г., старец. – Сост.]. Этот старец был одним из «древних», ему была предоставлена возможность участвовать в собрании по избранию Патриарха Тихона на престол Русской Церкви и даже вынуть его жребий. Он же играл большую роль в те смутные годы, когда Заместителем патриаршего Местоблюстителя митрополитом Сергием был издан указ о поминовении властей при богослужении[115 - Имеется в виду Обращение («Декларация»), изданное 29 июля 1927 г. Заместителем патриаршего Местоблюстителя митрополитом Нижегородским Сергием (Страгородским; *1867–†1944), впоследствии – Святейшим Патриархом Московским и всея Руси, и возглавляемым им Синодом. Обращение, содержавшее заявление о гражданской лояльности Церкви к советской власти, было главным условием государственной регистрации церковного управления, без которого Российская Церковь, в отличие от раскольников-обновленцев, оставалась нелегальной организацией. Несмотря на то, что легализовать Церковь стремился еще святитель Тихон, «Декларация» послужила поводом для возникновения ряда тяжелых церковных нестроений. – Сост.]. Иеросхимонах Алексий строго держался за сохранение единства Церкви, почему всем его вопрошавшим твердо указывал сохранять послушание Преосвященному заместителю Местоблюстителя. В Зосимову пустынь для исповеди у старца Алексия и молитвы приезжала Великая княгиня Елизавета Федоровна. Братия сохранила память о ее посещениях, долго и внимательно хранила ковер, на котором в храме молилась великая княгиня, ныне святая мученица, прославленная Русской Церковью.

Хотелось бы воссоздать образ зосимовского старца в его основных чертах, с сохранением главного, принципиального направления этого великого всечеловеческого делания по воссозданию душ человеческих в новую тварь о Христе Иисусе Господе нашем. Здесь, естественно, сохранялись индивидуальные качества каждого из этих великих нелицеприятных делателей на ниве Господней, но они же содержали и общий дух, усвоенное направление в понимании основ веры, основ спасения, основ духовного подхода к каждой ищущей этого спасения человеческой душе.

Зосимовский старец был прежде всего целен в воспринятом им мудровании о спасении. Это была непоколебимая, целостная, горячая и живая вера во Христа-Спасителя, Христа-Искупителя, Восстановителя всех душ, ищущих истинного окормления и руководства. Зосимовского старца отличала большая простота, непосредственность, иногда будто бы некоторая детскость в восприятии внешних условий и обстоятельств жизни духовного чада. Вместе с тем, вникая в эти условия жизни, выясняя детально, как сложился быт, условия работы или учения, старец, берущий человеческую душу на свои плечи, был тверд и решителен в своих указаниях.

«Зачем нужны этому монаху такие подробности обо мне, – думал иногда вновь приходящий к зосимовскому иноку. – Никто ведь никогда на исповеди раньше не интересовался условиями моей жизни. Это даже как-то странно…». Но именно это внимательное ознакомление с тобой и делало то, что в следующий раз, пришедши на исповедь, ты уже чувствовал себя не чужим, в твое положение кто-то вникал, о тебе кто-то заботился, даже болел, ты вдруг чувствовал, что обрел нечто родное, дорогое тебе, тебя изумляла проявленная забота, ты удивлялся, откуда могла идти такая нежная материнская о тебе попечительность. А старец уж приметил тебя: в словах твоей исповеди, а часто и между слов, угадывал растерянность в восприятии мира и вместе – желание обрести путь, и уже открывал тебе неизъяснимую любовь Отца Небесного. Ты был пленен открывающейся тебе перспективой внутренней жизни, удивлен, растерян, но и обрадован, и все это вместе – верно и властно – уже сотворяло тебя духовным чадом старца, во всем доверившимся ему.

А решение старца в ответ на твое доверие было, как указывалось выше, полным и всеобъемлющим: тебе уже указывался путь, уже предначертывалась дорога твоей жизни. Далее зосимовский старец приучал пришедшего к нему к чистому и полному откровению. Из души необходимо было выделить и объявить на свет покаяния то, что казалось небольшим, но было, может быть, наиболее неприглядным, постыдным. Старец проявлял при этом необычное терпение, сострадание и поистине материнскую любовь. Казалось, часами он мог заниматься душой и терпеть, пока она оказывалась способной покаяться чисто и назвать все свои неправды их подлинными именами. Такое откровение совершало чудо: из труда чистого откровения, с одной стороны, и приятия открытых неправд, с другой, образовывалось подлинное родство о Господе, подлинная живая внутренняя жизнь со всеми ее деталями; теперь уже каждое слово старца было свято.

Когда проходил период начального привыкания души к старцу, когда создавались верные отношения духовного родства, для ученика мог наступать и период больших испытаний. Духовный отец, заботясь о внутреннем возрастании, мог проявлять требовательность, строгость, обходить молчанием казалось бы неизбывные беды его чада. Проходила для последнего пора, когда он видел проявление одной любви и милости к себе, напротив, его встречали одни скорби. Бывало, рассказываешь о своих бедах горьких, а старец молвит спокойно: «Что-то я оглох на это ухо», – и молчание, никакого ответа на твои вопросы. Это – или ты гордый подходил к старцу, не обретши внутри спасительного смирения, или время пришло тебе обучаться терпению, пожданию обстояний для вящей пользы твоей, для твоего будущего, грядущего, которое старец угадывал впереди в твоей жизни.

«Вот видишь, – иногда говорил старец, – этому дам просфорочку, поддержу его: он новоначальный, требует помощи, заботы, а другому, уже привыкшему, не дам: он сможет потерпеть». В целом же оружиями правды, десными и шуими, вел старец душу к Богу путем непрелестным, твердым; путем, одному этому лицу присущим. Пути эти были очень различны для различных людей: одни оставались на своей работе и продолжали трудиться; другим давалось твердое указание заканчивать образование; одни, по свойству их душ, горящих огнем любви к Богу, уходили полностью на служение Церкви; были и такие, которым спасителен был только путь супружеской жизни. И каждый, нашедший свой путь, радовался около своего старца, верил ему и очень горячо и свято его любил. Доверие же окрыляло руководителя и создавало вокруг него радостную, спокойную обстановку, состояние обоюдной чистой любви, взаимного уважения, даже счастья. Жизнь духовная обретала всю свою полноту.

Все это можно было созерцать в те годы, когда Зосимова пустынь была закрыта и некоторые из ее насельников должны были переселиться в столицу. Здесь, по неисповедимому Промыслу Божию, возник тот источник, тот кладезь подлинной духовной жизни, которому мог прикоснуться любой житель многомиллионного города, любого возраста, любой профессии, любого семейного положения. Старцы зосимовские, приняв завет их великого аввы старца Алексия, творили дело спасения душ человеческих, не вникая в человеческие суждения о том, правильно ли ведет себя руководящая церковная власть; одно было на потребу – привить обращающимся к ним людям смиренное и одновременно крепкое мудрование о жизни, об отношении к людям, о поведении в обществе и семье.

Зосимовские старцы тем духовным чадам, которые избирали одинокую жизнь, вменяли работу в государственных учреждениях как послушание в монастыре. И послушник должен был относиться к своему послушанию со всей совестью, со всей ответственностью, со всей любовью. Таким образом в условиях нового государственного строя могла осуществиться та великая идея, которая была сформулирована как монастырь в миру. Идея монастыря в миру – идея богочеловеческая: монашество не могло прекратиться, когда упразднены были монастырские стены. Монастырь в миру – монастырь без стен и одежды – мог быть осуществлен теми, кто искал служения единому Богу в своей жизни. Теперь эти незримые для мира иноки должны были, по мысли старцев, нести свое послушание в миру со всей ответственностью и серьезностью, как перед очами Божиими.

Эти незримые для мира иноки, конечно, становились, также как и их духовные отцы, исповедниками Христовыми и терпели много различных скорбей и притеснений. Мучениками становились они, так как жизнью своей исповедали Бога, а свидетельство о Боге – основной подвиг мученика. Многие из духовных детей старцев впоследствии стали и подлинными мучениками, будучи удалены из столицы в ссылки и лагеря.

Руководство старцев бывшей Зосимовой пустыни заключалось также и в том, что их чада получали доступ к чтению духовной литературы в должной, необходимой для правильного возрастания последовательности. Прежде всего это была святоотеческая литература, писания святых Отцов о постепенном вхождении в духовную жизнь. Одной из первых и основных книг была книга Аввы Дорофея, изображающая ход внутренней жизни инока. Из нее черпали ученики старцев новое понятие о жизни, о необходимости покаяния, смирения, терпения и спасительного послушания старцам и условиям жизни и труда. Там же давались указания вновь возрастающему духовному человеку о мире, жизни, людях, об отношении к близким, к вещам, о хранении совести в отношении их. Далее следовала книга о восхождении к доброделанию, «Лествица» святого Иоанна Лествичника, а также прекрасная книга о различных сторонах и вопросах духовной жизни святых Варсонофия и Иоанна, где можно было получить ответ, духовное разъяснение на любой вопрос, который вставал на пути духовной жизни.

Затем следовали книги отечественных подвижников – святителей Игнатия Брянчанинова и Феофана Затворника и других русских старцев (схиархимандрита Гавриила, затворника Георгия Задонского), а также жития преподобных Сергия Радонежского, Серафима Саровского и др. Большой любовью пользовалась книга старцев Зосимы Верховского и Василиска, а также, естественно, жизнеописания и письма оптинских старцев. К Добротолюбию[116 - Русскому Добротолюбию зосимовские старцы предпочитали славянское – в переводе преподобного Паисия Величковского.]с его большой сложностью и глубиной, также как и к творениям преподобного Исаака Сирина, духовные дети зосимовских старцев получали доступ не сразу, а уже по прочтении основных книг и руководств к духовной жизни. Эти книги содержат в себе значительную высоту, не всегда понятные указания на особые состояния внутренней жизни, не всегда доступную тонкость духовных переживаний.

Таков был Промысл Божий, что духовное учение о спасении, возделанное и взращенное в одной из великих пустынь, достигло наших больших городов и влилось в церковную жизнь, «осолило», оживило, возрадовало и возродило эту жизнь свидетельством подлинного духовного подвига, показало его возможность и необходимость даже в горькие дни переживаемого нами века.

* * *

Каждый из зосимовских старцев, при их общем «пустынном» устроении, сохранял индивидуальные качества своей души, что проявлялось и в их руководстве. Старший из тех, кто оказался в Москве в Высоко-Петровском монастыре, отец Митрофан – тот, который упоминался нами выше в связи с его письмами, – был тоже, по существу, одним из «древних», как и старцы-основоположники обители. Его руководство было простым, человека он брал обобщенно, в детали не входил, помыслы не любил разбирать и своим духовным не благословлял их писать. «Что? писать, – говорил он, – все одно и то же». Постоянного твердого правила не давал, заповедью его было: «Будь всегда с Богом». Постриги в рясофор, когда они случались, никак не обставлял, особой обстановки не создавал: задернет занавески на окнах и пострижет. Но был он великим старцем и прозорливцем, предчувствовал и предсказал Великую Отечественную войну; он был духовником владыки Варфоломея, и в Петровском монастыре на него ложилось принятие важных духовных решений. Например, он определял, можно ли такому-то принять схиму, и подобное. Он прошел «вольную» ссылку и легко вернулся в свою обитель, Петровский монастырь, пришел на всенощную под Благовещение, когда пели «Архангельский глас»[117 - «Архангельский глас вопием Ти, Чистая: радуйся, Благодатная, Господь с Тобою». – Величание праздника Благовещения. – Сост.]. Во время войны он жестоко страдал в тюрьме и умер священномучеником, по свидетельству собратьев-монахов, встречавших его там.

Другой из «древних» зосимовских старцев, очень близкий к схиигумену Герману, отец Иннокентий[118 - Иеросхимонах Иннокентий (Орешкин; *1870–†1949) – духовный сын старца Германа, иеромонах и духовник Зосимовой пустыни, помощник иеросхимонаха Алексия в деле старческого окормления. После закрытия пустыни жил в Московской области, окормлял монахинь московского женского Алексеевского монастыря, закрытого в 1922 г. В 1934–1937 гг. – в ссылке в Оренбурге. Последние годы жизни провел под Москвой, на станции Сходня, где скончался 10 марта (н. ст.) 1949 г. См. о нем Пыльнева Г. А. Воспоминания о старце Зосимовой пустыни иеросхимонахе Иннокентии. М., 1998. – Сост.], бывал в Петровском монастыре редко, в числе братии не состоял, жил на покое, имел очень слабое зрение и в богослужении, как правило, не участвовал. Когда же он изредка появлялся в храме, ему всегда отводилось самое удобное место для приема его духовных. Приходили к нему почти исключительно одни монахини (в первые годы некоторые женские монастыри были еще открыты), держали себя строго, духовно, терпеливо ждали своей очереди. Скончался болезненный старец под Москвой, его могилка – на Алексеевском кладбище, и до последнего дня тихий огонь лампады озарял могилку пустынного старца.

Самым известным в Москве из зосимовских подвижников был старец священноархимандрит Агафон (в схиме – схиархимандрит Игнатий); деятельность старческого окормления в Высоко-Петровском монастыре связана в основном с трудами его многоболезненного жития. Мы неоднократно возвращались в наших строчках к его имени и руководству, ниже мы приводим и его письма из заточения. Обремененный тяжелым недугом нервной системы (паркинсонизмом), он скончался в одиночестве как исповедник и мученик Христов, в неволе, на лазаретной койке.

Была примечательна в Петровском монастыре двоица духовных братьев, по существу, последних постриженников Зосимовой пустыни, отцов Никиты и Зосимы, связанных глубокой духовной дружбой. Они были по сути противоположностью друг другу, но судьба соединила их. Отец Никита[119 - Архимандрит Никита (Курочкин; *1889–†1937), духовный сын старца схиархимандрита Мелхиседека, иеромонах Зосимовой пустыни. После ее закрытия – старец Высоко-Петровского монастыря. Возведен в сан архимандрита епископом Варфоломеем 10 июня 1929 г. В ссылке в районе реки Пинеги в 1929–1933 гг. Здесь исповедывал, причащал перед кончиной и отпевал преподобного Никона Оптинского. По возвращении из ссылки служил в селе Ивановском под Волоколамском. Скончался в Волоколамске 29 апреля (12 мая) 1937 г. – Сост.], небольшого роста, несколько склонный к полноте, был тихим, спокойным, даже будто пугливым человеком. Обладатель прекрасного голоса, он был замечательным канонархом и своим баритоном украшал богослужение Петровского монастыря. Скромный и внимательный, он приобрел себе группу верных духовных детей.

Отец Зосима[120 - Архимандрит Зосима (Нилов; *1898–†1939), духовный сын старца Иннокентия. Пострижен в монашество 22 марта 1923 г., рукоположен во иеромонаха епископом Варфоломеем 22 марта 1926 г. По возвращении из ссылки им же возведен в сан игумена, в сан архимандрита – 29 апреля 1935 г. епископом Егорьевским Иоанном (Соколовым). Умер 30 марта 1939 г. в Боткинской больнице. – Сост.]был моложе своего духовного собрата; был худ, подвижен, энергичен, находил себя в трудах по благоустройству зданий монастыря, при этом не жалел себя, уставал без меры, брался за трудные, казалось бы невыполнимые работы. Он любил говорить о себе: «Блаженный Зосима основал Зосимову обитель, а я, окаянный Зосима, ее закрыл». Он намекал этим на то, что был пострижен в последние дни бытия Зосимовой пустыни.

Эти два собрата попали в ссылку на север, и было чрезвычайное событие: жительнице одного из сел на далекой северной Пинеге был сон, что к ней придут двое странников, которых она должна принять, дать им кров и упокоить. Женщина приготовилась встретить дорогих гостей, а вечером в их деревню пришел этап ссыльных; двое из них, изможденные переходом отцы Никита и Зосима были определены на ночлег в ее дом. Отец Никита тогда уже был в сане архимандрита, а отец Зосима получил его от Владыки, находясь в ссылке. Духовные братья вернулись в Москву, но уже не могли часто участвовать в богослужении Высоко-Петровского монастыря, так как получили прописку под городом Волоколамском, там и служили в сельской церкви. Своих духовных чад в Москве они, конечно, видали и со временем, после ареста отца Агафона, поочередно приняли его духовных детей, которыми и руководили недолгое время.

Отец Никита был руководителем бережным, но твердым, во всем сочетался со взглядами батюшки отца Агафона, с которым они тоже были в большой духовной дружбе и взаимном доверии. Владыка Варфоломей именовал отца Никиту Пиргом (? ?????? – по-гречески ‘столп’), и батюшка Агафон в лагере остро переживал его скоропостижную смерть от кровоизлияния в мозг. «О, Пирже, Пирже», – восклицал он в своих письмах, точно предчувствуя и свою близкую кончину. Отец Зосима только на два коротких года пережил своего собрата и друга, он скончался от распространенного рака брюшины.

Как светло служили они вместе последование Страстной седмицы в церкви под Волоколамском, как значителен был крестный ход с Плащаницей вокруг замершего храма под покровом молчащей ночи и притихшей природы, и как светла и осязаема была служба Светлой ночи Воскресения! И была эта радость на исходе их общего жития, потому что отец Никита, заболев на Святой, очень скоро скончался.

Отец Зосима по-сыновнему относился к батюшке отцу Агафону, и потому очень серьезно принял его просьбу из лагеря после смерти отца Никиты: «Зосимушка, попаси». Он старался сохранить все, что было в руководстве батюшки, принял откровение помыслов, принял подробное писание их и сам с любовью и ответственностью построчно отвечал на них. Было это не так, как у батюшки Агафона, но делалось с большой готовностью и любовью. На многие вопросы общежития, отношений между сестрами отец Зосима смотрел по-своему, но трогательно, осторожно руководил душами доверившихся ему батюшкиных сирот. «Часть души моея», – писал он на строчках помыслов некоторым из них… Но болезнь подкралась, много сделать он не успел. После кончины батюшки Агафона, – по которому он совершил отпевание и Литургию на квартире близких духовных детей, – он прожил менее полугода и отошел ко Господу. Могилка его – на Пятницком кладбище, рядом с могильными холмами его семейных, отца, сестры.

Ко гробу отца Зосимы пришел последний из оставшихся монахов Зосимовой пустыни, иеромонах Исидор[121 - Архимандрит Исидор (Скачков; *1883–†1959), иеродиакон Зосимовой пустыни. После ее закрытия служил в храмах Московской области. 6 декабря 1928 г. рукоположен во иеромонаха. В 1930–1933 гг. – ризничий храма преподобного Сергия на Б. Дмитровке, где по благословению владыки Варфоломея начал подвиг старчества. В 1933–1936 гг. – в ссылке в Сыктывкарской обл., по возвращении служил в храмах Тульской, Рязанской и Московской областей. 20 мая 1937 г. возведен в сан архимандрита. В 1941 г. находился под Волоколамском, во время боевых действий продолжал окормлять местных жителей, помогал раненым. На покое с 1949 г. – Сост.]. Ему и пришлось взять на себя руководство сохранившимся стадом батюшки Агафона. Духовный сын старца иеросхимонаха Алексия, старинный монах Зосимовой пустыни, он был в последнее время близок к отцу Митрофану и ему открывал свои помыслы. От него же отец Исидор воспринял и установки в руководстве душ. Но принимал он и учение батюшки Агафона, даже следил за тем, чтоб сохранялись и исполнялись все его заветы; для некоторых он стал основным старцем и духовным отцом. Из уважения к традиции отец Исидор принимал и писание помыслов, но несомненно он был монах-самородок. Все в нем было строго, определенно; все вопросы духовной жизни очевидны и непререкаемы. Его вера в Бога была цельной, крепкой и непоколебимой. Так же он относился и ко всем заветам старчества, так как всю жизнь был под руководством великих старцев.

Он много пережил в войну, спасался от немцев, затем служил под Москвой и в Петушках, болел сердцем тяжело и долго и всегда оставался строгим монахом, трогательно любящим Православие и все духовное, был тщателен в исполнении служения, тщателен и строг к себе и другим. Скончался он на покое в Петушках и похоронен на кладбище в склепе. Духовные дети со слезами провожали его и, подобно тому, как в свое время его духовный сын, профессор Духовной академии, выходил из его келлии после откровения, обливались слезами.

Сказать ли о последнем отпрыске обители Зосимовой, духовном сыне схиигумена Германа, епископе Варфоломее, том самом, который и приютил разрозненное зосимовское братство во вверенном ему Высоко-Петровском монастыре в Москве? Его руководство мы могли наблюдать только со стороны, так как не были духовными детьми Владыки. Личные наставления от него мы получали только тогда, когда, по благословению нашего старца, шли к нему как к епископу просить молитв о себе и о своих близких, когда в том была нужда. Зосимовские старцы высоко ставили епископскую власть и молитву[122 - Подробнее см. Монахиня Игнатия. Высоко-Петровский монастырь в 20–30 годы // Альфа и Омега. 1996. № 1(8). – С. 114–135.].

Но Владыка, великомученик и исповедник, был и прозорливцем, определял путь людей, нарекал их дорогу, говорил и о своей судьбе. Когда он был с близкими духовными детьми на Пятницком кладбище, где были могилы его родных, он вдруг неожиданно сказал: «А моей могилы здесь не будет»[123 - Этот эпизод другая прихожанка Высоко-Петровского монастыря передает так: «Однажды, вернувшись с Пятницкого кладбища, где были похоронены его родители, он, быстро проходя, сказал: “Был на кладбище, видел родные могилы, а у меня могилки не будет”». Протоиерей Глеб Каледа в воспоминаниях «Очерки жизни православного народа в годы гонений» (в печати) говорит об этом: «За неделю до своего ареста он служил панихиду на могиле о<тца> Алексия Мечева и сказал: “Счастливый. У него есть могилка, а у меня ее не будет”. Его расстреляли». – Сост.].

В своем руководстве он мог подражать древним старцам Египта и вдруг взять с головы своей духовной дочери шапку, бросить ее на землю, затоптать ногами и сказать: «Если так не истопчешь себя, не можешь быть монах». Любил в разговоре о пути духовном употреблять выражение: «Так тяжкий млат, дробя стекло, кует булат»[124 - А. Пушкин. Полтава. Песнь I.]. Пишущей эти строки однажды сильно досталось от Владыки. Не сознавая своей вины и оправдываясь, я указывала на одного из иподиаконов Владыки. «Ах, ты оправдываешься!», – воскликнул он, охваченный справедливым гневом, и несколько раз сильно ударил меня четками[125 - Разумеется, удары монашеских четок, плетеных из шелковых или шерстяных нитей, не могут быть болезненными. – Сост.]. Наказание было принято с благодарностью. Чувство глубокого уважения по отношению к владыке Варфоломею никогда не оставляло меня.

Нашего духовного отца, батюшку схиархимандрита Игнатия, он глубоко чтил, приводил о нем свидетельства его старца, схиигумена Германа, очень скоро возвысил его в Петровском монастыре, поставив архимандритом, и всегда видимо благоговел перед ним. Примечательно, что то имя, которое при постриге в схиму по жребию получил наш отец в память священномученика Игнатия Богоносца, было предложено владыкой Варфоломеем и ради глубокой любви нашего старца к личности и писаниям святителя Игнатия Брянчанинова. Ныне исполнилась радость наших старцев, и приснопамятный епископ Игнатий – новопрославленный святой нашей Церкви, ее святитель, молитвенник и покровитель.

Дополнение от составителя

К сказанному монахиней Игнатией об архиепископе Варфоломее необходимо добавить несколько слов. Будущий архипастырь родился 3 октября 1888 г. в семье священника храма Рождества Иоанна Предтечи на Пресне Феодора Ремова. Еще в детстве праведный Иоанн Кронштадтский предсказал маленькому Николаю путь «исповедника Церкви»[126 - См. Альфа и Омега. 1996. № 2/3 (9/10). – С. 361; 1998. № 4(18). – С. 119.]. Ранний религиозный опыт, связанный с исцелением четырехлетнего Коли от крупа после молитвы перед Иверской иконой Божией Матери, обусловил интенсивность его духовной жизни и работы над собой, что со временем органично привело его к монашеству[127 - См. Архиепископ Варфоломей (Ремов). Автобиография // Альфа и Омега. 1996. № 2/3 (9/10). – С. 363–369.].

В 1911 г. студент Московской Духовной академии Николай Федорович Ремов, духовный сын схиигумена Германа, был пострижен в Зосимовой пустыни епископом Феодором (Поздеевским) с именем апостола Варфоломея. В предреволюционные десятилетия обращение учащихся духовных школ, призванных составить интеллектуальные и административные силы Церкви, к носителям благодати старчества было заметным явлением. Рукоположенный в 1912 г. во иеромонаха отец Варфоломей занимает в Академии различные административные посты. Будучи благочинным Покровского храма, он налаживает в нем уставное богослужение, которое производило глубокое впечатление на современников. В эти годы отец Варфоломей был близок к владыке Феодору (Поздеевскому), занимавшему пост ректора Академии, и к будущему архиепископу Илариону (Троицкому), которого в 1920 г. сменил на посту инспектора Академии. В 1919 г. отец Варфоломей произнес по поводу предстоявшего вскрытия мощей преподобного Сергия проповедь, которая стала поводом для его первого ареста в 1920 г. Крайне истощенный физически, он был освобожден в начале 1921 г.

10 августа 1921 г., в день престольного праздника Зосимовой пустыни – Смоленской иконы Божией Матери, архимандрит Варфоломей был рукоположен во епископа Сергиевского, викария Московской епархии. Хиротонию возглавлял святитель Тихон[128 - Здесь и далее даты приводятся по новому стилю.]. По воспоминаниям современников, при вручении архиерейского жезла Патриарх-исповедник сказал новопоставленному епископу: «Тебе Господь дал женское сердце, умеющее сострадать, быть милостивым и брать на себя чужое горе… Твой путь – нести скорби народа Божиего». Примерно с 1922 г. епископ Варфоломей становится настоятелем московского Высоко-Петровского монастыря, где осенью 1923 г. он принимает часть братии закрытой в начале года Зосимовой пустыни, вводит богослужение по образцу зосимовского, учреждает старчество. В монастыре нелегально действует церковное учебное заведение, продолжавшее традиции переставшей существовать МДА и дававшее православным священнослужителям богословское образование[129 - Протоиерей Владислав Цыпин. История Русской Церкви. 1917–1997. М., 1997. – С. 615–616.].

В 1920-х гг. Высоко-Петровский монастырь был центром помощи сосланным и заключенным. Здесь останавливались и иногда подолгу задерживались многие архиереи, священники, монашествующие, следовавшие в ссылку или возвращавшиеся к месту своего служения. Прихожане помнят святителей Луку (Войно-Ясенецкого), Серафима (Чичагова), епископов Мануила (Лемешевского), Феофана (Тулякова) и др[130 - Монахиня Игнатия. Высоко-Петровский монастырь в 20–30 годы // Альфа и Омега. 1996. № 1(8). – С. 129–130; 130, прим. 1.]. Для общины Высоко-Петровского монастыря его настоятель был ангелом-хранителем, заботливо оберегавшим старческий подвиг зосимовских отцов. В своих поучениях он не раз обращался к теме старчества, указывая на глубину тех отношений, которые возникают между духовным отцом и его чадом[131 - См. Архиепископ Варфоломей (Ремов). Из духовного наследия // Альфа и Омега. 1998. № 4(18). – С. 119–133.].

Вероятно, с момента своего поставления во епископы Владыка начинает выполнять различные поручения Святейшего Патриарха, а позднее и Местоблюстителя священномученика Петра и его Заместителя митрополита Сергия. По поручению святителя Тихона епископ Варфоломей участвует во внешних контактах Русской Церкви. Кроме того, ему даются поручения, суть которых можно обозначить как осуществление контактов с советской властью.

Укрепление положения советской власти и ужесточение гонений в 1920-х гг., закончившееся почти полным уничтожением церковной организации к 1935–1938 гг., естественно вело к тому, что выступления Собора и Патриарха первых послереволюционных лет уступали место гибкой политике, предполагавшей нелегкий диалог с властью путем чередующихся требований и уступок. При святителях Тихоне и Петре ближайшими целями были легализация Патриаршей Церкви и борьба с обновленческим расколом. Решение первой задачи было жизненно важно для Церкви, поскольку она, лишенная государственной регистрации, которую имели раскольники, оставалась юридически незаконным объединением и ради защиты прав своих членов не могла апеллировать даже к «революционной законности»[132 - Протоиерей Владислав Цыпин. История… – С. 136.]. В конечном счете целью этой политики было сохранить физическое существование Русской Церкви. Ее духовным основанием стал «завет» зосимовского старца Алексия, который в 1927 г. благословил своих чад поддержать митрополита Сергия и молиться за безбожную власть. «Только благодать молитвы может разрушить ту стену вражды и ненависти, которая встала между Церковью и советской властью. Молитесь, – может быть, благодать молитвы пробьет эту стену», – сказал старец[133 - Протоиерей Илья Четверухин, Евгения Четверухина. Иеросхимонах Алексий, старец-затворник Смоленской Зосимовой пустыни. Свято-Троицкая Сергиева Лавра, 1995. – С. 174. Ср. «Соловецкое послание» (1926): «Церковь не касается политической организации власти, ибо лояльна в отношении правительств всех стран, в границах которых имеет своих членов. Она уживается со всеми формами государственного устройства, от восточной деспотии старой Турции до республики Североамериканских штатов <…> внутренне чуждая правительству в древнеримской империи или в недавной Турции, она <…> оставалась лояльной в гражданском отношении». – Акты Святейшего Тихона, Патриарха Московского и всея России, позднейшие документы и переписка о каноническом преемстве высшей церковной власти. 1917–1943. М., 1994. – С. 500–501, 502.]. Владыка Варфоломей был одним из первых практических деятелей, призванных провести в жизнь принцип зосимовского старца.

Другой стороной деятельности епископа Варфоломея была работа с иностранцами, к которой Владыка, владевший иностранными языками, был привлечен еще святителем Тихоном. Встречи с представителями западных конфессий, которые могли передать за границу подлинную информацию о масштабах гонений в России, в тех условиях были порой единственным способом ослабить нажим на Церковь[134 - Кривова Н. А. Власть и Церковь в 1922–1925 гг. Политбюро и ГПУ в борьбе за церковные ценности и политическое подчинение духовенства. М., 1997. – С. 181–182.]. Согласно воспоминаниям, в 1922 г., который запечатлелся в памяти церковного народа как «расстрельный» – год начала кампании по изъятию церковных ценностей, год расстрела демонстрации в Шуе и священномученика Вениамина, год беспрецендентных гонений на Церковь, – владыка Варфоломей встречается по поручению Святейшего с католической делегацией (вероятно, с Папской миссией, прибывшей тогда в Россию).

Встречи с западными христианами, несмотря на все возраставшую опасность[135 - Ср. «Но очень неудобно подходить в настоящее время к иерархам тихоновской церкви. По причинам, которые очень легко понять и оправдать, они опасаются полиции, журналистов и иностранцев, которые могли бы их скомпрометировать. Даже адреса их держатся более или менее в секрете». – О<тец> М<ишель> Д’Эрбиньи, S. J. Церковная жизнь в Москве / Авторизированный перевод с французского с предисловием И. Ф. Наживина. Париж, 1926. – С. 29.], имели место и позднее: Восточные Патриархи с 1924 г. поддерживали обновленцев[136 - Константинопольский и Александрийский – с 1924 г., Иерусалимский – с 1926 г. См. Протоиерей Владислав Цыпин. История… – С. 113; Вестник Священного Синода православных Церквей СССР. 1926. № 11(7). – С. 1 (издание обновленцев).]. В октябре 1925 г. по поручению Местоблюстителя священномученика Петра, епископ Варфоломей, который пользовался «особым доверием митрополита», встречается с о. Мишелем д’Эрбиньи, президентом папской комиссии «Pro Russia». Их беседа, содержание которой подробно зафиксировано в записках д’Эрбиньи, касалась положения Церкви в России и отношения патриаршего Местоблюстителя к карловацким иерархам, чьи высказывания часто использовались большевиками как повод для усиления антицерковной агитации и репрессий. Владыкой была высказана настоятельная просьба опубликовать мнение священноначалия Русской Церкви на Западе[137 - О. М. Д’Эрбиньи. Церковная жизнь… – С. 36–39, 41; Протоиерей Владислав Цыпин. История… – С. 134–135.].

<< 1 2 3 4 5 >>
На страницу:
4 из 5