Сырой обжиг

Глава 1

Каменные недра выдыхали промозглый, застойный холод. Воздух здесь был густым, пропитанным запахом речной тины и мокрой каменной мякоти; он оседал на коже и обжигал лёгкие при каждом вдохе. Вереск провела ладонью по стене. Глина не просто пачкала пальцы — она липла, податливая, будто живая плоть. Наверху, в открытых карьерах, порода была мёртвой, хрупкой и сухой. Но здесь, в нижнем забое, залегала настоящая жила.

Корн ковылял впереди. Старик тяжело опирался на кирку, а его грудь выдавала противный, свистящий хрип — пыльная хворь давно пустила корни в лёгких. Каждый шаг стоил ему мучительного усилия, плечи ходили ходуном, но он не смел останавливаться. Вереск следовала по пятам, прижимая к себе пустую плетёную корзину.

Сумрак прорезали лишь тонкие, как лезвия, лучи света, сочившиеся сквозь трещины в своде и щели утёса. Стены плакали тёмными потёками. Вереск с пелёнок знала простое правило шахтёров: пока штольня гудит — она держит, значит, свод жив и можно не бояться. Тишина же всегда означала скорую беду.

Но сегодня гул был неправильным.

Гудела не порода. Гудела сама стена.

Это не был привычный стук кирки или эхо ветра в пустотах. Звук рождался в самой глубине, расходясь низкими, тягучими волнами. Словно где-то в толще земли дышало огромное, древнее существо. Ритмично. Спокойно. Живо.

Вереск замерла. Прижалась щекой к ледяной, влажной породе, закрывая глаза. Вибрация обманула кожу, влилась под ногти, заполнила руки до самых плеч, ударила в ключицы. Это была скрытая жила. Та, о которой не писали красным углём на картах старатели. Глубокая. Настоящая.

— Корн, — выдохнула она.

Старик медленно обернулся. Его глаза, блёклые, как сухой лён на мгновение задержались на её лице. В них плеснулась тревога, прорезав сеть глубоких морщин. Он не сказал ни слова, лишь коротко кивнул: *смотри*.

Она отколола пласт. Глина легла на ладони тёплой, бархатистой массой, напоминая праздничное тесто, которое мать месила лишь на солнцеворот. Пальцы дрогнули и сами собой залепили форму: вытянутая шея, острые крылья, крошечные цепкие лапы. Птица. Вереск никогда не видела таких в небе, но внутри неё вдруг поселилась абсолютная уверенность, как она должна выглядеть.

Корн застыл в двух шагах. Его хриплое дыхание стало громче, а пальцы, впившиеся в древко кирки, задрожали — уже не от страха, а от старой, немощной слабости. Но старик не сбежал.

В груди Вереск рвалась натянутая тетива. Тепло хлынуло из кончиков пальцев в глину, снося внутренние преграды. Шлюз открылся. Птица вспыхнула. Янтарное, живое сияние разлилось по штольне, мягко обняв стены, серый пол и морщинистое лицо Корна. Старик зажмурился, закрываясь рукавом.

И в этот миг тишину разорвал удар.

Глухой, короткий, чужеродный. Звук надломившегося свода. Вереск похолодела: ровный гул удерживал камень, а этот треск означал лишь одно — порода пошла трещинами. За грохотом последовал визг осыпающегося гранита и крик. Тонкий, надрывный, детский.

Корн рванулся на звук, позабыв о больных лёгких и ватных ногах. Вереск метнулась за ним, судорожно сжимая в ладонях светящуюся глину. За поворотом, в дальнем углу забоя, они увидели мальчика.

Ему было лет десять, не больше. Тяжёлый, с рваными краями валун придавил его голень. Чёрная кровь быстро впитывалась в каменную пыль, расползаясь неровным кругом. Лицо ребёнка было мертвенно-белым, губы синели. Он кричал, захлёбываясь в истерике, не зная, как унять эту нестерпимую боль.

Вереск кинулась к нему, путаясь в подоле грубой юбки, но застыла в шаге.

Янтарный свет глиняной птицы уже накрыл мальчика. Сияние легло на его бледную кожу, на изодранную ткань, на безжалостный камень. И камень поддался. Он сдвинулся в сторону, бесшумно, словно сама гора расступилась перед этой силой, отталкивая гранит невидимой рукой. Кровь остановилась так же резко, как и хлынула. Рваная рана на глазах затягивалась: багровая плоть бледнела, стягивалась, оставляя после себя лишь тонкий, едва заметный розовый шрам.

Мальчик вытер слёзы, ошарашенно переводя взгляд с чистой ноги на откатившийся валун. Он моргнул, осторожно пошевелил пальцами — рубец даже не ныл.

Вереск опустила глаза на свои ладони. Глиняная птица рассыпалась в мелкую, мёртвую пыль, просочившуюся сквозь ослабевшие пальцы. Внутри неё образовалась звенящая, ледяная пустота. Холод подступил от желудка к самому горлу, перехватывая дыхание. Мир вокруг пошатнулся, теряя чёткость. Она рухнула на колени прямо в сырую грязь — не от слабости тела, от внезапной, всепоглощающей пустоты.

Корн навис над ней. Его лицо окаменело, но в глазах плескался первобытный ужас. Не за её жизнь. За то, что она нарушила. За то, что теперь неизбежно случится.

— Не надо было, — его голос был сухим, как шелуха. — Не надо было, девочка.

Он наклонился к ней, коснулся ледяной ладони.

— Отдача, — прошептал он. В глазах старика плескался первобытный ужас. — Заберёт своё. Всегда забирает.

Вереск не могла вымолвить ни слова — горло перехватило спазмом. Да и что сказать? Мальчик жив. Этого довольно. Это единственное, что имело значение.

Ребёнок неуверенно поднялся, с любопытством разглядывая розовый рубец, и побрёл к выходу, туда, где виднелась полоска речного света. Он даже не оглянулся.

Вереск хотела окликнуть его — стой, подожди — но язык не слушался. Корн молча смотрел ей в спину, и этот тяжёлый взгляд давил сильнее камня.

И тут в тишине раздался скрип.

Снизу, с каменных ступеней, что вели к речному берегу.

Вереск медленно подняла голову, чувствуя, как из кончиков пальцев уходит последнее тепло. В свете, пробивавшемся сквозь трещины свода, проступили тяжёлые, до самой земли полы тёмного плаща. На верхней ступени стоял человек. Лицо его тонуло в глубокой тени капюшона, не разглядеть ни черт, ни глаз, но она всем телом ощущала тяжесть его взгляда.

Он смотрел на её руки. На руки, что ещё хранили отпечаток запретной, чужой силы. На ту самую глину, что только что совершила невозможное.

Он видел всё.

Человек сделал шаг вниз. К ней.

Глава 2

Шаги незнакомца не отдавались эхом. Он спускался по каменным ступеням так, будто гора сама уступала ему место, гася звук его подошв. Вереск не шелохнулась. Руки всё ещё были ледяными, а в ладонях, въевшись в кожу, белел пепел от рассыпавшейся птицы.

Чужак остановился в трёх шагах. Скользкий свет, пробивавшийся сквозь трещины свода, выхватил из полумрака его лицо: худое, с пергаментной, лишенной румянца кожей и глубокими, словно прорезанными ножом, морщинами у глаз. Губы были тонкими и плотно сжатыми. На нём не было ни знаков, ни вышивки, лишь тяжёлый, до самой земли плащ из грубой тёмной ткани. И только на груди, у самого горла, тускло поблескивала застёжка — семь тонких трещин, расходившихся от центрального камня, словно удар по стеклу.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.