Разговор за кулисами

святогору 27.11.25

мы с тобой друг с другом поделились,

враг с врагом,

что у нас на сердце изморозь

и гром,

мы с тобою долго хвастались

всласть, всласть,

ах как выпады безжалостны у нас,

как друг друга мы наказывали

вкровь.

вот она, разнообразная,

любовь.

и с чужого адреса ты пишешь

мне,

но я почерк твой узнаю

везде.

нарушение клятвы гиппократа

так, клятва Гиппократа категорически запрещала врачам делать аборт. этот общепринятый нравственный закон медицины, которым руководствовались медики в течение многих столетий, был отменен в нашей стране советской властью.

частым осложнением после искусственного аборта является бесплодие и постабортный синдром – комплекс психических осложнений, не затихающий с годами.

моя мама хочет меня убить,

окровавленные полотна повесить

на память о старой песне,

и весело, весело

последние годы своей жизни дожить,

а их осталось так мало:

вы знаете, кто убивал, того уже не стало,

поверьте, поверьте.

свету

я больше не попрошу, и не жаль,

я сам как фонарь,

и мне до фонаря всё.

мама, мама, ну ты зря, ты напрасно,

ну я же смеюсь, мне не больно.

вы все под гипнозом или под солью,

или осатанели.

но больше в вас нету чего-то, что вас

отличало от зверя.

вы ломаете руки своим детям,

чтоб они не играли Моцарта,

вы ломаете ноги своим детям,

чтоб они не бежали к солнцам,

вы глаза прожгли своим детям,

чтоб они не читали Гёте,

вы наверное все идиоты,

и был прав этот кто-то,

против кого я стояла.

вы ломаете всё, к чему прикасаетесь.

моя мама хочет меня отравить,

окровавленные полотна украсят

стены и лестницу.

авсё-таки, почему Ставрогин повесился?

лука

«сочини себе сиротку, святой Лука»

клещ. д-да… он во время суматохи этой и пропал…

барон. исчез от полиции… яко дым от лица огня…

сатин. тако исчезают грешники отлица праведных!

настя. хороший был старичок!..авы… не люди… вы —ржавчина

барон (пьет). за ваше здоровье, леди!

сатин. любопытный старикан… да! вот настёнка – влюбилась в него…

настя. и влюбилась… и полюбила! верно! он – все видел… все понимал…

сатин (смеясь). и вообще… для многих был… как мякиш для беззубых…

барон (смеясь). как пластырь для нарывов…

клещ. он… жалостливый был… у вас вот… жалости нет…

сатин. какая польза тебе, если я тебя пожалею?..

клещ. ты – можешь… не то, что пожалеть можешь… ты умеешь не обижать…

ах, боже мой, ну какая же страшная сказка! ах если б люди не умели умирать! и можно было бы взять и переписать сказку, всё исправить. надо писать добрые сказки! ну не такие же страш

Барон. Старик – шарлатан…

Настя. Врешь! Ты сам – шарлатан!

татарин(садится на нарах и качает свою больную руку,как ребенка).старик хорош был…закон душе имел! кто закон душа имеет —хорош! кто закон терял – пропал!..

барон. какой закон, князь?

татарин. такой… разный… знаешь какой…

барон. дальше!

татарин. не обижай человека – вот закон!

сатин. это называется «уложение о наказаниях уголовных и исправительных»…

настя (ударяет стаканом по столу). и чего… зачем я живу здесь… с вами? уйду… пойду куда-нибудь… на край света!

барон. без башмаков, леди?

Горький

отчего старик волшебник, рассказал мне тайну горя,

может, сам её ты склеил из учебников историй,

или ты с другой планеты и принёс мне мелофон,

иль ты был, седой, свидетель всех невиданных времён.

расскажи, колдун учёный, физик ты или нейролог,

брал ты белый или чёрный справочник заклятий с полок.

и в каких галактик дали эмигрировал в ветрах,

расскажи мне грусти тайны, расскажи, старик Лука.

я и не такое видел. грешные Христа монахи

в будущее проходили и сквозь стены и сквозь страхи.

и заведено смиренно испокон так на Руси,

чтоб сквозь время и сквозь небо человек себя носил.

но теперь ты не ответишь, где-то бродишь беспризорно,

или ты попал на зону аномальных горизонтов,

и оттуда связь не ловит, и оттуда не приходят,

потому что там нет смерти, там нет горя, там нет боли.

это раздаётся на Дону

посвящено Ростов-на-Дону

слушайте, слушайте, звучит со всех сторон. это раздаётся в Бухенвальде…

каждому своё – твердят в каждом углу и скважине,

но кто сказал, что своё действительно каждому?

а может не каждому, а может кому-то чужое.

а может кому-то прожорливому и большому.

а вы читали Чуковского таракана?

за его книги вы отдали бы немало.

вы отдадите не монетами, а смертями,

за два этих слова, что всё-таки вслух сказали.

видимо, все в этом городе помрачились памятью,

видимо, все в этом городе с ума спятили,

стали колоколами и набатами

того самого, – бывали там? – Бухенвальда.

а может, бывали вы в Талергофе?

что вы там делали? пили кофе?

вы будете грызть самих себя, чтоб наесться,

потому что Бухенвальд тараканом сидит у вас в сердце,

потому что таракан каждого из вас рассудит:

кто будет сегодня в людях, а кто на блюде,

потому что кушать таракан хочет страшно.

каждому своё. а таракану ваше.

контра

ушел из дома, прогулял много денег,

нагрянул домой вспоминать те края.

родные как будто чужие мне, и я им не верю,

и они мне не верят. будто это не я.

это как забрали меня в другой муравейник,

я вернулся, а от меня

нет прежнего запаха прежнего муравья.

нет никакой отличительной метки.

наверно, у муравьев 34-ый

год правления ссср,

и всех иностранных муравьев как контру —

под расстрел, под расстрел.

всех иностранных муравьев как контру —

под расстрел, под расстрел.

следующая проза будет вписана в очередную главу рассказа, а пока пускай будет здесь, как черновик:

первый отрывок: марш психопатов

вот жид! – говорит обо мне мама – хохляцкая натура! ты пустое место, ты не человек.

она всегда так говорила, не изменяя стабильности, по приезду моей сестры старшенькой к ней, иногда для пущего эффекту и тряпку мне на голову грязную положит, а сестра смеялась в соседней комнате, потому что это был ее материализованный предмет желаний.

интересный факт из моей автобиографии: я, видать, православный жид и чистокровно русский хохол, ведь родилась-то в России. а вот сестра моя с юношества увлекалась оккультикой и носила майку с пентаграммой – этим брат ее двоюродный старший увлёк, он розенкрейцер у нас. «фу, еврейка.» – процедит сквозь зубы она мне пару раз в детстве, странно, хотя сама она еврейка, да токмо по фамилии. а тетушка мне в детстве всё про Блаватскую сказки читала, Рёрихов – в молодости она причиталась к этому течению умов, а по мере времени по всей видимости и в церковь стала хаживать православную, ан Блаватскую уважать не завязала.

и всё наблюдаю я за ней, наблюдаю лет 19, за матушкой то своей: глаза бусинки без блеску и всегда сверху глядят на тебя, на всех так глядят, и если на людях, то как пава вышагивает, делово, по-барски, а коли наедине, то сгорбится от злости и жажды власти над всеми и по-блатному подвижничает. понравится ей что из музыки, скажет патетично свысока: «достойно!» чего достойно? – так и не ясно. я же от музыки и проплакаться могу, как эти звуки шевелятся, вползают в твою глубину всю, пробирают до… ну в общем, не важно. как можно художественное искусство оценивать? его можно только чувствовать проникновенным нецензурным взором души. душу не обманешь: хоть клонируй младенца, подсунь похожего, а мать-то уловит, что это не ее, не родное. вот и я чувствую, что не моя это мать, что выдумала она всё, что каждый день выдумывает. врёт.

герман она, герман не мочь не врать. а не герман пустым ни одного человека не назовёт – грех это. мы забыли, как бояться греха, боимся только своих фантазий, и тем больше фантазируем, чем больше боимся.

каждый раз, когда я нахожу работу, моя мать, видимо, не желая моего отъезда, делает всё, чтоб я больше на нее не пошла, если это всё не эффективно, то просто советует поменять работу на другую. что всё: берёт измором – старается включать погромче телевизор в час ночи, прячет мои вещи от наушников до сковородки, прячет именно мои вещи, которые покупала я на вахте, а потом предлагает, чтоб она купила мне новые, но хуже, так, покупая всё заново, я остаюсь при той же сумме, с которой я на работу устраивалась – нуль. она обещала «превратить мою жизнь в ад, который я еще не видела среди бандитов и нацистов», с которыми она общалась и теперь на их стороне. она говорила, что «наконец сможет избавиться от меня», но учитывая методы, она не хочет, чтоб я уехала, она хочет, чтоб я умерла. ведь еще одно ее обещание "когда ты заболеешь, никто тебя лечить не будет"говорит именно об этом. впрочем еще раньше она так и сказала, когда мне кто-то угрожал: «как ты мне надоела, умирай, умирай, умирай.» это напоминает произведение Салтыкова-Щедрина. я запираю в свою комнату двери, а она говорит, что ее это пугает, ведь она не запирает от меня свою комнату: «ты мне не доверяешь» – жалуется она. ведь еще с самого детства убеждала меня в догме «мама никогда не врёт, у мамы всё идеально.»

это еще идея ее старшей дочери, она давно просит мать «ну давай от нее избавимся», уговаривает с отрочества то сдать в детдом, то в психдиспансер, то в тюрьму – неутомимая жажда получить всё наследство. «ты здесь жить не будешь, это всё будет моим, это моя мама.» – говорила она в свои 15, 20, 36…

«звери… люди звери… – рычит на зверей сбежавший из психиатрической больницы белый, как снег, дедушка. его зовут Лука или Лукьян, он неотчетливо представился. – враги человеку – домашние его. – прибавил он и продолжил прибавлять вроде связанные фразы, а вроде и нет. – они все отомстить мне хотят. за что, спрашиваете. из зависти. вот я хромой, это мне ногу сломали, избили меня, из мести. вы не хотите мне верить, я вас понимаю, я тоже не совсем вам доверяю, и это нормально, ведь люди знакомятся. вы знаете, я писатель, каждый раз у меня разный подчерк, под настроение. я лечу людей, и умею читать людей насквозь. вот вы, охранник, вы хотите, чтоб я про вас сказал, я скажу. вы рискуете, что говорите ей всё прямо, вы рискуете. а у вас, у вас, милая, больные почки. вы знаете, когда-то в детстве мы купались в море, и вдруг пришли фашисты… все успели убежать, а я остался в море, и один немецкий солдат стоял прямо напротив меня и как будто меня гипнотизировал, как змеи гипнотизируют свою жертву…»

я огляделась вокруг и снова повернулась к старику, но старика уже не было. но ведь он хромал, не мог же так быстро уйти. что его унесло? время уносит всё. это подул ветер времени и сдул, как родители сдувают с побитой коленки, боль старика. этот ветер был с севера города. а на севере города у нас расположено кладбище.

2025.

второй отрывок

– Сколько раз ты ходила в компании, где были столы, музыка?

– Я и есть музыка. Естественно я была везде. Везде где музыка, там я. И не будет музыки, не будет меня. И как только выключат ее, выключат меня. И меня не будет. Ведь я и есть музыка.

Я бываю в церкви, потому что там поют. Я бываю в филармониях и театрах. Я бываю на рок-концертах в проводах, бываю в дичалом якутском бубне и бываю в варгане. Я бываю в завывании ветра и метелях, в хрустах снега, веток и шуршаниях листвы. Видели, как похожи бывают русские народные танцы на скользкие, неуклюжие шаги через сугробы? Эти танцы моих рук дело. В три ночи весной я начинаю трепыхаться в деревьях перьями соловьев. Я вечерами стрекочу в траве среди сверчков. Я не выхожу из твоей головы, когда там постоянно напевает какая-то доселе услышанная песня, назойливо, как комар. Я в колоколах монастырей и в лязге сабли. Я мир во время войны. Я врач, потому что я соприкасаю землю с небом, и не верьте самозванцам, которые так не могут. Я бываю у тебя в сердце, потому что оно стучит. стучит. стучит.

Я звеню в добром смехе друзей. Наконец, я в плаче детей, потому что они – родились.

И только в гробу меня нет. Потому что я – это жизнь. Я – и есть музыка.

04.03.2024.

третий отрывок

Я не справляюсь ни с какой тяжелой работой: ни мыть посуду, ни колоть дрова, ни резать яблоки, ни вёдра таскать – не моё, если честно. Если ехать в деревню, то разве стихи писать и читать их коровам. Одним словом – безделье – немало меня привлекающее и на поэтическом языке именуемое созерцанием. Книги я хочу читать, книги, а не работать, и чтоб деньги всегда были, и побольше… Что, коли инако выразиться – является блогером, человеком современным, и в пальто нарядном.

цитата

Мертвому смешно, когда его убивают. Череп смеется, потому что он не чувствует боли. И когда человек разлагается, он не чувствует, как он разлагается.

15.04.2024

отрывок 4

вот эти хотят быть вечно молодыми. кто хочет никогда не умирать? – грешники. когда я грешу, мне умирать страшно. смерть приближает к Богу, а злому человеку чем дальше от Бога, тем лучше. страшно: столько всего приобрел, и тут нате, конец. если человек старается все время молодиться, значит, что-то у него на сердце не то. это конечно не говорит о том, что нужно идти и умирать всем подряд, это говорит о том, что единственный способ не бояться лишений, старости и смерти – это быть с Богом, который уничтожил жало смерти, уничтожил саму смерть, у которого все живы, и который исцеляет от любых болезней.

я помню всё

«к какой колдунье мне пойти, какую сжечь, за что, что мысли о тебе мне не отсечь…»

пусть говорят, что объясненные стихи уже не столь ценны, я их объясню.

этот стих был посвящен одному парню, который сделал на меня приворот и пытался узнать обо мне всё у карт таро, за ребячество это я ему посвятила этот насмешливый стих. и дабы развеять веру в чёрные чары моему дорогому читателю, добавлю, что с парнем этим мы как быстро сблизились, так быстро и расстались, не прошло и полгода: не за что благодарить колдунью, разве только за зря потраченные пять тысяч. не правда ли, волшебник? надо было Бога благодарить.

следующее стихотворение я посвящаю другу своей юности, с которым мы познакомились в 2012 году, и эпиграфом к нему приставляю слова Исаковского, чтением которого друг юности мне запомнился:

„хмелел солдат, слеза катилась,

слеза несбывшихся надежд…“

я помню всё. я помню мерклый май,

я помню пятницу. и ты не забывай,

как много мы пред Богом согрешили,

а он простил, и мы остались живы.

я помню, как мы пели про Миус,

и как по берегам его гуляли,

и ветер в волосах запутал грусть,

что нас тогда не опубликовали.

мы пели про портниху Машку Шольц,

и про солдата красной армии,

мы пели, будто сами краснодонцы,

как будто стали молодою гвардией.

всех удивлял до сей поры талант

жить высоко и жить при этом скромно,

но все молчат, какой по счету дубль снят,

чтоб выглядел талант правдоподобно.

и мы живём с тобой невысоко,

мы высоко взбираемся на плаху.

а плахе, мой хороший, всё равно,

с кем ей сегодня: с Гёте или с Вагнером.

кто перед ней: Нимрод или Иисус,

чьи имена ей обратить в руины.

я помню, как мы пели про Миус…

и ты не забывай, мой дальний милый.

Глава 12

Ступай, чудак, про гений свой трубя! Чтоб сталось с важностью твоей бахвальской, когда б ты знал: нет мысли маломальской, которой бы не знали до тебя!

– а всё-таки, у меня есть все основания полагать, что он – я буду говорить прямо – пытался убедить большин

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.