Еще левее, рядом с кликушами, сидели жители леса. Их взгляд казался немного безумным, потому что они – дети стихии, которые всю жизнь напитывались живым кислородом, поклонялись земле, прыгали через кусты вместе с дикими животными.
Справа от нас сидели рабочие из промышленной зоны. Контингент преимущественно мужской. Одеты просто. Взгляд являет собой силу, а улыбки – светлую грусть.
Часто бывает, что на культурные мероприятия приходят жители других городков. Так случилось и в этот раз. Группа статных серьезных, но веселых мужчин сначала расположилась рядом с кликушами, но потом с каким-то озадаченным взглядом непонимания переместилась к свободным местам рядом с рабочими. Они были тоже красивы, но не так, как жители нашего города, потому что представляли собой стену, которая радует глаз, но всякий раз рикошетит, безмолвит, держит удар, не понимает, не откликается, защищает от ветра, но не греет. Для меня оставалась загадкой цель их визита на наши перформансы.
Я решила погулять перед началом. Несколько коллег предложили меня сопроводить, но я отказалась, потому что часто, по кликушеской манере, люблю быть одна.
На паперти амфитеатра я увидела богато одетого мужчину. Каждый загиб на его костюме был таким четким и неподвижным, как будто он был статуей. Он не протягивал руку или шляпу, чтобы ее наполнили. Но он просил. Просил глазами. Лицо было перекошено от боли. Какой? Загадка. Он был очень тепло одет, но было видно, что очень замерз. Он просил милостыни, но не той, которую опускают в вогнутую емкость.
Этот богатый человек уже был для меня инсталляцией. Инсталляцией, которая заставила меня издавать истошные звуки. Я думала о том, что боюсь не успеть. Боюсь не успеть проявить любовь, ведь это делают все обыкновенные душевные люди. Меня мучает то, что человек, который очень дорог мне, на которого я похожа больше, чем он похож на себя сам, ждет, что я скажу ему самые простые слова. Каждый раз, говоря мне их, он держит маленькую паузу, которую я должна заполнить. Я каждый раз хочу сделать это. Но каждый раз что-то не дает сделать мне это, хотя я чувствую огромную любовь и жалость. Кликушество во мне развило желание воя, но не спокойных, теплых слов. Жалко, что люди не могут считывать то, что я чувствую по зрачкам, как по современному коду.
Отдыхающие начали заходить в амфитеатр. На сцене стояла странная огромная голографическая статуя, похожая то ли на женщину, которая зовет своих детей, то ли на волчицу, которая, скорчившись от боли, обратилась к луне. Статуя издала мощнейший вопль. Зрители несколько минут оставались на своих местах, а затем, напитавшиеся перформансом, стали уходить домой. Многие многозначительно смотрели в землю, думая над тем, что они только что увидели. Статуя волчицы пропала. Это была великая волчица, которая вскормила нас горько-сладким молоком.
Женщины из деревни начали вторить кормилице, мужчины из промышленной зоны смотрели вниз, мои коллеги плакали и что-то записывали в блокноты, лесные жители зажигали факелы и взбудоражено кричали, обсуждали что-то. Младенцы сочувственно гладили взрослых по голове, потому что младенцы в нашем городке априори рождены с познанием горя и счастья, они способны сострадать, но сами еще не испытывают мучений, потому что не выросли.
Только жители другого городка, казалось, были просто оглушены. Мне стало смешно и одновременно неприятно смотреть на их веселые лица. Этой точной, уверенной, рациональной улыбкой они точно собираются опорочить наш общегородской вопль. Я знаю, меня можно обвинить в том, что я люблю только свой город, а о других городах не думаю. Думаю. Иногда. Но если твоя мать несчастно-умиленно страдает, то ты захочешь взять ее боль на себя полностью, в то время как боль других матерей встретит сочувствие, но не полное разделение беды.
Жители другого городка не понимают нас, не принимают амбивалентности нашей души. Они никогда не узнают, почему мы часто не поем песни нашему городу, а возможно, в приступах панического бреда, ненавидим его, уничтожаем, ведь они такие правильные! Никогда их веселые уверенные глаза не встречались с безграничной стихийной младенческой любовью к городу и его скрепам, которая желает изменить жизнь горожан, перекроить ее в лучшую сторону и которая встречает безнадежность, осознание собственного бессилия и того, что ты ничего не можешь сделать. Тогда младенческая сильная любовь перерастает в такую же сильную горячую ненависть: человек хочет уничтожать, крушить, порочить то, что указывает ему на его бессилие, на несостоятельность его любви. Затем человек начинает уничтожать и в себе последние добродетельные качества, считая, что они бесполезны, считая, что добро – утопическая сказка для манипуляции людьми. Но как хорошо, что есть вечная Надежда.
Я попрощалась с коллегами и решила поехать не домой, а в деревню. Было уже темно, и по дороге я начала много думать. Я понимаю людей, которые не хотят находиться со мной рядом длительное время: очень часто я хотела бы быть другим человеком, чтобы отдохнуть от себя. Я люблю проводить время с близкими мне людьми, но я очень сложно схожусь даже с ними. (Сколько раз употреблено «я»? О чем это говорит?)
Облачная епитрахиль стала все темнее и ниже. Приближаюсь к деревне. В дом заходить не хочу, хочется свежего воздуха и думать, думать, думать. Даже для этого места небо сегодня очень странное, темное, давящее, сжимающее. Под этим облаком невольно вспоминаешь все, о чем давно отвылось.
Прошло некоторое время. Каждый раз точно заново преступник. Облако сжалось и излило дождь. У меня нет сомнений, что дождь очистит кликуш, но очистит ли меня?
Вспоминаю, как однажды в амфитеатр привезли Анубиса. Он поставил огромные весы на алтарь театра и начал свою развлекательную программу с пером и сердцем. Я маловерная, я не пошла, потому что и так ощущала камень, который с пером точно не сможет вступить в схватку. Я так хочу изменить это… Мне мало! Мало!
Когда не хватает сил справляться, то начинаешь упиваться, романтизировать, считать свои уродства замысловатыми трудностями характера. При знакомстве с новыми людьми вместо того, чтобы презентовать себя, показать личностные плюсы, начинаешь демонстрировать, как цветисто ты загниваешь. Ты просишь, чтобы тебя не любили так же, хотя на самом деле нуждаешься в целебной безусловной любви. Наконец все честно: люди увидели, что ты плохая, и не будут питать ложных надежд, любить тебя, ведь ты уверена, что это невозможно. Нужно идти в лес, чтобы вдохнулась жизнь.
Я хожу в разные места не ради самих этих мест, а ради дороги. Дорога – настоящая ценность, именно в ней совершается все самое важное. Приближаясь к лесу, я ощущала, что хочу смеяться и плакать, визжать и подпрыгивать. На меня влиял воздух. Мою голову настигли воспоминания. Воспоминания, от одного посещения которых весь организм начинает обновляться, сердце бьется по-младенчески быстро, возрастает чувство непобедимого стыда от упоминания чего-то святого, трансцендентного.
Лес обладал удивительными свойствами погружать в воспоминания, природа которых отличалась от воспоминаний порочных, мерзких, погружающих в чувство вины и вечного желания запереть себя в деревне кликуш.
Воспоминания какой-то стихийной силой начали проникать в меня. Мимо бежали лесные отроковицы с полупрозрачной зеленоватой плотью. Волосы их сливались с ветром так, что они, казалось, являются продолжением какого-то природного тела, а не самостоятельными существами. Они хихикали и кричали, игрались, точно знали, что именно я вспомнила: «Слились воедино тамур и курай! Любуйся и плачь! Слезу вытирай!»