Тень ее жизни

Глава 3

Она толком не помнит вчерашнего и не знает, что принесет ей завтрашний день. Но в моменте Надежда счастлива.

С ней рядом те, кого она любит: малышка Людочка, чудо какая прелестная в своем нарядном платьице, и ее Игорек, ее герой, опора, настоящий мужчина.

Дочке сегодня три года, ради этого Игорь отпросился с работы, что он делает в крайних случаях. Предыдущий был, когда Людочка родилась.

Как же хорошо им втроем!

– Кроха, сколько тебе лет?

– Тли годика! Я люблю тебя, мамоцка!

– Я тоже тебя люблю, котенок!

Реальность похожа на видеоклип, из которого вырезали все рабочие кадры, оставив лишь лучшее. Но Надежда не обращает внимание на некоторую неестественность происходящего. Она наслаждается моментом, чувствуя необычайное воодушевление и расслабленность.

Вот ради чего стоит жить. Чтобы смаковать, растягивать минуты безграничного, полного, безоговорочного счастья.

Остаться бы здесь навсегда, или хотя бы замедлить бег времени. Надежда чмокает дочь в макушку, наслаждаясь нежным запахом волос и детского шампуня.

– Ай, как Людочка танцует! Попляши, попляши!

Сцены сменяются быстро, но это не удивляет Надежду. Все просто, понятно и очень здорово. Ее лучшая жизнь.

***

На место аварии не пускают никого. Часть дороги оцеплена и затянута грязно-желтыми лентами, перекрученными, с неровными заломами.

Игорь и Рыська потерянно смотрят, как бьется на ветру обрывок такой ленты. Колотится, указывая то одно, то другое направление.

Они стоят среди толпы зевак, собравшейся поглазеть на перевернутый, глядящий пустыми глазницами расколотых окошек автобус. Огромный как кит, выброшенный на берег, не подает признаков жизни и не дает иллюзии, что может кого-то укрыть, защитить.

– Граждане, идите к своим машинам! – уже не командует, а устало просит полицейский, расставляя большие руки так, словно хочет то ли оттолкнуть людскую массу, то ли наоборот, заграбастать в объятья.

– У нас родственник там, Фролов Евгений! – слышится тонкий женский голос.

– А у меня муж, Егор Кислицын!

– Там, девушки, у вас никого быть не может, все по больницам, – поправляет полицейский, и добавляет тише, – или по моргам.

Авария была страшной. Трое погибших, пятеро в тяжелом состоянии, почти все выжившие в больнице, с незначительными повреждениями отпустили только троих.

А Надежда Рысакова пропала без вести. Странно и нелогично. Куда и как можно было исчезнуть с места аварии?

– Родственники, останьтесь, – вздыхает мужчина, – к вам подойдут. А прочие давайте домой. У людей горе, а вы тут зенки пригрели.

Жидкая струйка зевак отщипывается от основного потока.

– Только родственникам остаться! – молящим голосом повторяет полицейский.

Еще двое уходят. Рыська уверена, среди тех, кто упрямо топчет пожухшую предзимнюю траву, меньше половины родни пострадавших. Их видно по остановившимся лицам, перевернутым внутрь себя, но в то же время, ищущим, взглядам.

Нет жадности до горяченького, видной в случайных наблюдателях.

Но те не хотят признаваться в своей неуместности в данных обстоятельствах до последнего. Пока можно что-то узнать. Сделать дрожащее видео украдкой, выложить контент в свой канал.

Рыська раньше и сама не прочь была бы разжиться “инсайдерской” инфой и поняла бы этих людей. Но сейчас они ей противны. Хочется заорать, прогнать. Такие вот двойные стандарты начинаются, когда ты очутилась по другую сторону проблемы. Когда она не чья-то чужая, а своя. И контент превращается в боль.

– Так, что за балаган тут у тебя, Ерофеев? – слышится острый, жалящий женский голос. Рыське кажется, что его обладательница всех ненавидит.

Сквозь собравшихся проталкивается невысокая, сухонькая женщина в форме, с погонами. А лицо у нее, как у директора школы. Поджатые губы и сталь в глазах. На вид Рыська определила “директоршу” совсем старой. Пятьдесят точно есть. А это уже много, у нее наверное внуки уже, сидят дома, рисуют машинки с мигалками.

Рыська не знает, какое ей дело до чужих внуков и их творчества, когда мама неизвестно где и жива ли. Но странное дело, эти глупые мысли ее успокаивают. Обволакивают и будто бы укачивают.

– Почему на месте происшествия посторонние? Все свидетели?

Бесцветные, неровно подведенные глаза обводят собравшихся. Невольно все в едином порыве делают шаг назад.

– Тут это, Дарь Барисна, – суетится Ерофеев, нервно сморкаясь в подстывающую слякоть двумя пальцами, – родственники пострадавших.

– Фу, – брезгливо морщится дама в погонах, – не погань тут мне место происшествия. А родственникам тут делать нечего! Расходимся, граждане!

Голос цепкий, зычный.

– Дарь Барисна, – торопливо подсказывает Ерофеев, – а как же того… работа с близкими, им надо раздать телефон психологической службы… мы расписывались в постановлении губернатора.

Рыська про себя уже прозвала даму “Барбарисной”. Смотрит на нее с раздражением. Тут горе у людей, а она пришла со своим резким голосом и бьющими наотмашь манерами.

До ее появления страх у Рыськи был маленький, он словно скреб что-то внутри нее, оболочку, которая защищает от мира, короткими коготочками. А когда пришла Барбарисна, с ее резкими движениями и ехидным, проедающим кислотой взглядом, коготки полоснули слишком резко, слишком глубоко, оболочка лопнула и на поверхность полилось черное, чавкающее, ручейки из разных царапин быстро объединились в один поток, заливающий Рыськину душу липким, противным ужасом.

– Списки пострадавших есть у кого надо, – говорит Барбарисна. Кто она вообще такая?

Не следователь, потому что в форме. А в звездочках их Рыська ничего не понимает. Она не стремится усваивать информацию, которая ей не пригодится в жизни. Зачем? Этот же подход у Рыськи и к школьной программе. Из-за этого большая часть конфликтов с мамой.

Как бы Рыська сейчас хотела… нет, не начать учиться “по-людски”. А снова услышать хотя бы претензии в свой адрес от мамы. И поступить опять по-своему, разумеется. Но мамина ругачка не казалась бы такой раздражающей и напряжной.

– Идите, граждане домой, – продолжает женщина в форме, – и поймите, если мы сейчас будем озадачиваться вашим душевным состоянием, некому будет вести расследование.

– А почему дорожно-транспортное происшествие расследует полиция? – спрашивает Рыськин отец.

Барбарисна удостаивает его змеиным взглядом.

– Потому что есть жертвы, – чеканит в ответ, – на данный момент сказать ничего больше не могу. Все вы примерно в одинаковом положении.

– Я – нет, – упрямо протестует папа, – моя жена пропала с места происшествия.

Барбарисна слегка меняется в лице.

– Рысакова? – уточняет быстро.

И Рыська понимает: расследование связано как раз с этим. Как мог человек исчезнуть после аварии.

Папа кивает, ожидая, наверное, что теперь его выслушают, куда-то отведут, что-то объяснят.

Но Барбарисна говорит так же твердо, как раньше:

– С вами свяжутся. И психолог, если нужна помощь. И мои коллеги. Вероятно, вам надо будет явиться в отделение, дать показания. А сейчас идите, вы дочери нужны.

Папа смотрит на Рыську, в его взгляде беспомощность и вопрос: “А точно ли я тебе нужен?”

Рыська и сама не очень понимает, так ли это. Она привыкла, что ей нужен только телефон и планшет. А родители… родители просто есть, и этого достаточно, даже более чем.

А сейчас… сейчас недостаточно.

Они с папой едут домой молча. Рыська сворачивается на заднем сиденьи и постепенно погружается в дрему. Ночью-то плохо спала. Да вообще можно сказать и не спала.

– Приехали! – голос отца вырывает из расплывчатой мути, которую и сном не назвать.

И Рыське сначала кажется, что они зайдут домой, а там все по-прежнему. И мама спросит:

– Где же вы ходите так долго?

Но в прихожей темно и стыло. Не пахнет домом. Точно. Вот в чем дело. Без мамы не пахнет домом. Новый укол тревоги.

Что с мамой? Она не могла умереть, это происходит с кем-то другим, не в Рыськиной семье. У них такое невозможно.

– Тебе завтра в школу? – спрашивает папа тусклым голосом.

– Воскресенье, – отвечает Рыська. Раньше бы она еще фыркнула, но сейчас даже удерживать себя от этого не пришлось.

– Хорошо, – кивает папа, но на лице его полное безразличие. Может, он и не понял, что она ему ответила и завтра с утра примется поднимать ее в школу.

– Мы будем ее искать? – спрашивает Рыська.

– Мы? – папа смотрит на нее, мелко моргая. – Ее уже ищут, а наша задача не мешать.

Липкое и черное внутри Рыськи собирается в огромную кляксу, похожую на каракатицу, шевелит щупальцами. Ее прогонят только хорошие новости.

– Ты веришь в потустороннее? – спрашивает Рыська.

– Потустороннее от чего? – не понимает отец. – Это смотря с какой стороны самому находиться.

– Ну… – она не решается рассказать о дурацком и внезапно жутком гадании. – В призраков. Что, если мама пыталась мне подать сигнал?

– Глупости! – зло выплевывает отец. – Мама твоя не может быть призраком. Если ее нет на месте происшествия, значит, она могла сама подняться и уйти пешком. В состоянии шока забрела куда-то, ее кто-то довез до больницы. Придет в себя и позвонит нам. Вот и все, никаких ненужных и лишних сущностей.

– Мне нравится, – одобрительно кивает Рыська, – у себя буду.

Она идет в комнату, думая, что теория отца вполне реалистична. И пусть бы мама правда была в состоянии сама ходить.

Но не отпускает воспоминание о том, как сами собой буквы на дощечке складываются в слова.

“Почему тут? Как я тут оказалась? Темнота. Темнота. Передайте… передайте… Шшшшуршуршур…”

И это “шшшшур” самое гадкое, самое страшное. Будто связь оборвалась насовсем.

Глава 4

Время за полночь, Игорь сидит за столом один. Рыська спит, но не точно, а вроде как. Скорее всего, снова в компьютере со своими друзьями по игре.

Утром снова в школу пойдет Зомби Игоревна.

Надежда бы сейчас отправилась в дочарню ругаться, призывать к порядку. И была бы, разумеется, права. Потому что если родители не проявляют интереса к времяпрепровождению детей-подростков, это в высшей степени не педагогично. Бездействовать – аморально.

С другой стороны, действовать – бесполезно.

Игорь усмехается, отпивая черный, тягучий чай из большой кружки. Ему лень доставать чайный пакетик, вот смола и получилась. Не хочется идти искать специальную мелкую мисочку под эти пакетики. Он не помнит, как такие называются. А доставать и класть на стол – пятно останется.

Надя бы и это тоже не одобрила.

Так получается, что Надежда у них в семье – ум, честь и совесть. Дон Кихот, который безуспешно борется с двумя ветряными мельницами.

Он гипнотизирует взглядом телефон, понимая, что сейчас, ночью, он не оживет и не расскажет, что произошло с Надеждой. Жива ли она, или погрузилась в темноту, такую же густую и непроглядную, как мрак погасшего дисплея смартфона?

Игорь сидит, пьет горький остывший чай, крошит рядом с собой невкусными магазинскими вафлями и думает о Наде. Пожалуй, больше чем думал о ней за последние два-три года.

Жена была не человеком, а обстоятельством. Это обстоятельство не давало ему зависнуть с друзьями на все выходные или приударить за симпатичной новенькой.

Впрочем, Рыська тоже была таким обстоятельством. Но к ней эмоций было больше.

Что с ними случилось?

Игорю все же хочется себя оправдать, думать, что нечто произошло не с ним одним, а с Надеждой тоже.

Странным образом вспоминается сейчас день рождения Рыськи. Люды, Людочки, Людмилки. И не какой-нибудь значимый, с аниматорами, детскими центрами, например, десять лет с кучей гостей. А тихий, домашний, когда Милкину исполнилось три.

Он не пошел на работу, и они были втроем, только они и все. Детский центр с развлекалками был уже на следующий день.

А в сам день рождения – домашний торт, безумно вкусный, потому что его пекла Надя. И чай не такой, как нынешняя отрава. А еще была любовь.

В то утро он проснулся первым, сбегал на рынок за цветами, ирисами. По дороге сломал два, но Надя все равно обрадовалась. Обняла его, уткнувшись носом в шею, забавно сопела. Он обнял ее, чувствуя, что держит весь мир в руках. Слышал биение ее сердца, родной запах. И это было счастье.

Куда оно ушло?

Экран телефона все же светится, но это не сообщение о Надежде.

“Привет, ты как?”

Соня. Она тактично молчала с того момента, как он ей написал об исчезновении жены.

“Нормально”, – отвечает Игорь.

“Новостей нет?”

“Ни одной”.

“Могу приехать, приободрить тебя, если тебе нужно. Мне – нужно”.

Игорь тупо смотрит на экран, понимая, что ответить нужно, глупо прятаться за штуковиной из стекла и пластика, пряча в нее свое молчание. Тщательно подбирая слова, выдает:

“Соня, ты классная. Но сейчас не время”.

Собеседница осмысливает его скупое сообщение, через некоторое время экран выдает новую порцию букв.

“Ясно-ясно, дело не во мне, а в тебе и все такое, останемся друзьями, а лучше сделаем вид, будто никогда друг друга не знали, так что ли?”

На этот раз Игорь стискивает зубы, с шумом втягивает воздух и быстро-быстро набирает ответ:

“Я не отказываюсь от своих слов и поступков, но пойми, у меня только что пропала жена, мать моего ребенка. Имей совесть”.

Подумав, про совесть стирает, отправляет без нее. А потом просто выключает телефон, имеет право. Из полиции позвонят в рабочее время, никак иначе.

– Пап, – на кухне появляется взлохмаченная Рыська, подпирает плечом косяк.

– Надо спать, – говорит он, нервно сглотнув, – тебе в школу.

– В школу? – удивленно и саркастично прищуривается Рыська. – У меня в семье горе, какая школа?

– Ты что, эксплуатируешь общую беду? – поднимает на дочь усталый взгляд Игорь.

Девочка заходит в кухню, плюхается напротив, ставит локти на стол, бурчит:

– Мне на самом деле не по себе, пап. Без мамы очень странно. Я думаю, она где-то в коме. Иначе позвонила бы.

– Не обязательно, – отрезает Игорь, – ладно, в школу и правда можешь не ходить, пока мы не дождемся новостей.

У него неплохие отношения с дочерью. Можно сказать, дружеские. Он это всегда ценил и гордился, что общается с Рыськой чаще и более открыто, чем Надежда. Получается, у него с женой было соперничество за любовь дочери. Надя злилась и говорила, что Игорь покупает Рыську, поощряя ее разболтанность.

Как они будут без Нади? Совсем разболтаются оба. Она же девочка, у нее возраст переходный. А он… он не умеет быть строгим родителем.

– Знаешь, – задумчиво выдает дочь, – если бы мама поняла, что пропала без вести, специально могла бы и не объявляться. Я бы так и сделала на ее месте.

– Это почему? – удивляется Игорь, давясь чаем.

– Она с нами мучилась, – говорит Рыська, дождавшись, пока он прокашляется, – ладно, я спать.

– Точно спать? – интересуется Игорь.

– Не точно, как пойдет, – безразлично машет рукой девочка. Игорь понимает, что повлиять на нее не сможет.

Приказать? Заорать?

Только надуется и хлопнет дверью. Надежда иногда забирала у нее телефон, планшет и ноутбук. Это была война. Рыська кричала, что уйдет из дома, но Надя на это не покупалась. Предметом ссоры были отношения Рыськи с учебой. Этих отношений не было, а на крайний шаг Надежда пошла после заваленной четвертной контрольной и целой россыпи плохих оценок в ведомости.

Надя держалась как опытный инквизитор, не идя на попятную. Три дня детокса без гаджетов, и никуда Рыська не ушла. И к учебе волей-неволей начала относиться чуть ответственнее.

– Она тогда рыдала ночами, – говорит Игорь Рыське в спину.

– Чего? – дочь с непониманием оборачивается, не дойдя до своей комнаты.

– Мама, – поясняет Игорь, – когда вы поругались, она отобрала все девайсы, а ты истерила. Она плакала, думала, я не вижу.

– И ты ее не успокаивал? – уточняет Рыська.

– Нет, – он мотает головой, – притворялся спящим.

– Мы с тобой оба – отстой, – заключает Рыська. Ее голос дрожит, потому что проняло. Но она не спешит проявлять чувства. Несет их к себе в комнату, в подушку. В этом Люда – вылитая мать.

Оба они понимают, что мир изменился. Но пока не знают, насколько, и что с ним делать.