Давай поженимся! (сборник)

– Извините, мой господин, я хотела как лучше.

– А получилось, как с противопожарной системой.

– С какой-какой системой? – удивилась Лара, опуская в чашки пакетики.

– В офисе задымилась урна, кто-то окурок бросил. Врубилась противопожарная система, с потолков хлынула вода. К чертовой матери загубила всю аппаратуру и кучу важных документов. Лара! Я не мог на тебе жениться, потому что у меня есть сестра.

– У меня тоже есть.

– Моя сестра Ленка умственно отсталая. Проще говоря, дебильная. Ей шестнадцать лет, а развитие как у трехлетнего ребенка. Ты льешь мимо чашки.

Лара ойкнула, схватила тряпку и стала вытирать лужу на столе.

– Сестра живет со мной, – продолжал Максим, – отдать ее в интернат или в дурдом я не могу. Она… как маленький ребенок, который страшно привязан к маме. Понимаешь? Мама идет в туалет, ребенок караулит под дверью, мама за порог – ребенок в рев. Малыш не может существовать без мамы, совсем не может. Так Ленка не может существовать без меня.

– Но почему ты решил, что я… то есть вообще нормальная жена не поймет ситуацию?

– Потому что я это уже проходил. Потому что подвиг – действие короткое и приятное. В каждодневном подвиге ничего приятного нет, сплошной невроз. У Лены, конечно, есть няни. Три няни – сутки через трое работают. Потому что одна няня не выдерживает постоянное нытье, вопрос: «Когда Максик придет?» – каждые две минуты. А пичкать Лену одурманивающими таблетками я не хочу.

– Можно сказать, что у тебя уже есть ребенок.

– Можно и так сказать. Да! Ты не бойся за нашу девочку, – кивнул Максим на Ларин живот, – никакой дурной наследственности.

– Я и не боюсь. Это мальчик.

– Поживем, увидим. Не бойся, потому что Лена мне не родная сестра. Вернее, я не родной сын ее родителям. Поясняю. Они меня усыновили, когда были уже сильно немолоды, а потом вдруг Ленка родилась. Мне тринадцать было, когда мы с папой маму из роддома встречали. Такая вот «Санта-Барбара».

Лара смотрела на Максима другими глазами. Когда-то она смеялась над этим выражением. Какие такие другие глаза? Глаза не очки, которые можно достать из сумки и нацепить на нос.

Максиму ее восхищенный взгляд не доставлял никакого удовольствия. Максим морщился как от горького лекарства, принятого ради спокойствия близкого человека.

– Я настолько потрясена, что не нахожу слов. И ты еще насмехался над человеческим благородством и жертвенностью!

– Ко мне эти замечательные качества не имеют никакого отношения. Я прожженный циник, бездушный бизнесмен…

– Да просто гад! Ни словом не заикнулся о своей больной сестре, о том, что тебя усыновили. Максим! Я тобой восхищаюсь.

– Лара! – скривился Максим. – У тебя приступ жалости к бедной больной девочке и умиления ее героическим братом-сироткой. Хорошо бы приступ поскорее прошел. Лена вполне здорова физически и вполне счастлива в своем маленьком мирке, когда я рядом. Ухаживать за ней никто меня не просил, и геройства тут никакого нет. Просто мне так удобнее и спокойнее. Даже выгодно до недавнего момента было – имелось веское основание избегать брачных уз.

– Но ты все-таки сделал мне предложение. И как собираешься распорядиться Лениной судьбой?

– Что-нибудь придумаю.

– А меня в придумщики возьмешь?

– С какой стати?

– Ты не пробовал купить маленькую собачку или котенка Лене?

– Она боится собак.

– Конечно, больших, которых водят в намордниках и на поводках. Но маленького трогательного щеночка или котеночка, живую игрушку? Лена влюбится в него, я уверена. И девочка не будет отчаянно скучать, когда тебя нет. И еще Лену нужно отвести в дельфинарий.

– Сестра пугается в многолюдных местах вроде цирка или театра. Хотя плавать очень любит, летом я снимаю дачу на берегу озера.

– Я читала, что в дельфинарии бывают индивидуальные занятия: в воде дельфин, инструктор и больной ребенок. Эффект, говорят, потрясающий. Мне почему-то кажется, что сестра твоя вроде заключенной, живет в золотой клетке. Игрушек, наверное, куча.