Яблоневый сад

Кошечкин и Котики.

Леон Михайлович, по образованию был почти настоящий писатель. Он не закончил литинститут, потому что перешел в другой университет и учился уже на преподавателя русского языка и литературы, но на бумагах, факт его неполного писательского образования сохранился, как и любовь к литературной деятельности. Только жизнь его сложилась так интересно, что ему было не до рукописей. Сразу после армии, он устроился на работу. Почти по специальности. Леон Михайлович стал заведующим досугового центра в областной тюрьме. Такое случается, когда молодых людей на работу пристраивают по знакомствам, а у тех, в свою очередь, нет возможности отказаться. Он заботился о том, чтобы заключенные слушали музыку, в основном классическую, читали книги, а также писал сценарии и режиссировал спектакли. Из под крыла Леона Михайловича бывшие воры и хулиганы выходили честными образованными людьми. (С убийцами, например, он не работал.) В тюрьме Леон и научился обращаться с детьми. «Особой разницы между детьми и людьми, которые сидят там, в камерах, честно говоря, нет, – сказал он однажды своим ученикам по секрету. – Каждый из вас может оказаться одним из них, через пару лет после выпускного». Несмотря на грубость, дети любили его. На столе у Леона никогда не лежала ни одна методичка мира, чем он гордился и козырял перед другими учителями, и даже когда приезжала проверка из центра, он вываливал на стол кучу тетрадей и книг, но методичку даже для вида положить отказывался напрочь.

Леону было около сорока пяти лет, но выглядел он весьма моложе. Внешне он имел что-то общее с отцом Кларисы. Лицо его было суровое, но, несмотря на это, по-своему красивое.

– Новенькая? – Учитель обратился к Кларисе с доброжелательной улыбкой, чего она ожидала меньше всего, потому что Петя перед уроком запугал ее великим и ужасным Леоном, который работал в тюрьме.

– Тогда садись сюда и ни за что не поддавайся на провокации Кошечкина, – в ответ на кивок девушки, продолжая улыбаться, преподаватель указал ей на ряд у окна, вторую парту, где уже сидела девочка низко склонившаяся над своей тетрадью.

– Кошечкин? – растерянно переспросила Клариса, стыдясь того, что понятия не имеет кто этот Кошечкин.

– Петька Сергеевич Кошечкин, – объяснил Леон.

– А-а-а… – Клариса поняла о ком речь и, удивившись тому, что она не заметила в новом знакомом такую замечательную деталь, как фамилия Кошечкин. Возможно, предыдущие учителя называли его по имени, или Клариса пропустила это мимо ушей.

Последние уроки литературы перед выпускным полностью посвящались подготовке к экзаменам и последнему звонку. Всех, кто должен был выступать на церемонии по очереди вызывали к доске, где они старались как можно душевнее рассказать стих о любимых учителях. Некоторые, в дополнение, отчитывались за свои долги, отвечая задания которых откладывали до конца года.

Петьку вызвали первым, не по алфавиту а из вредности, где-то в конце были Николай и Вера, Коровский с трудом мямлил, еле-еле уместившись в середине.

– Ну что, Эрвин, – весь класс как-то восхищенно-выжидающе вздохнул. Леон обратился к юноше, который сидел за партой в дальнем углу кабинета. Мужчина с довольным видом откинулся на спинку стула и сложил руки на груди.

Эрвин вышел к доске и поэтично-томным взглядом окинул одноклассников и сам с трудом сдержал смех, осознавая всю комичность этого жеста. Честно говоря, не только этот наигранный взгляд был поэтичным, но и сам Эрвин был словно сплетен из строчек Мандельштама, Маяковского, странных футуристических, но завораживающих и пленяющих чем-то неземным. Яркие глаза, лисьи с поволокой, темный растопленный шоколад, тонкие черты лица. Клариса вовремя успела вдохнуть, прежде чем юноша начал читать. Так как описывают в книжках и показывают в кинофильмах. Все вспыхнуло жизнью и счастьем, легкостью строчек, собственным детством и каким-то теплом, которого девушка не знала раньше.

– Четыре, садись, – Леон ворвался в мысли Кларисы, развеяв мятно-лимонную дымку сонных мечтаний. Понимающе улыбаясь, Эрвин хихикнул и пошел на свое место.

– Почему четыре, а не пять? – проводя мягким взглядом одноклассника, она шепнула это светловолосой девочке сидевшей рядом с ней.

Петька, словно почувствовав, что о его существовании начали забывать, повернулся к Кларисе и, приблизившись к ней, начал с видом знатока объяснять ситуацию.

– В общем, дело в том, что…

– Кошечкин, ты у меня сейчас опять остаток урока будешь стоять под дверью, – нетерпеливо стукнул ручкой по столу Леон Михайлович. Петя исчез с парты Кларисы так же быстро, как и появился. Видимо, это была одна из «провокаций» Кошечкина, о которых говорил Леон. Обычно мальчишка сидел под носом у преподавателя, в полном одиночестве, чтобы не с кем было разговаривать, но появление новенькой это изменило. Он лез к ней, словно непослушная цирковая мартышка.

Она обернулась, ища взглядом Эрвина и, еще раз взглянув на его сияющее золотисто-бронзовое лицо, задумалась о том, что было бы неплохо познакомиться с ним поближе.

– Не стоит, – соседка по парте, не поворачивая головы качнулась в столону, так что ее мягкие локоны коснулись запястья Кларисы. – И с Кошечкиным не водись, – она сидела и поза ее выдавала полное безразличие к происходящему, подперев щеку одной рукой, она вытянула вперед перед собой другую, загипсованную. Бинты были все разрисованы цветными маркерами и обклеены стразиками и детскими наклейками.

– Почему? – но ответа Клариса так и не получила. Незнакомка игнорировала вопрос, ее точно одолевала нечеловеческая скука.

Валерий Семенович, директор, запрещал косить траву у школы, опасаясь активистов из городского парламента, поэтому рядом с размашистыми клумбами всегда мирно существовали дикая трава и не менее дикие цветы. После ночной грозы в воздухе витал запах прибитых к земле одуванчиков, которые набирались сил для своего возрождения. Каштаны, умытые дождем, отбрасывали пятнистую тень на площадку у входа, где ленивыми стайками собирались ученики после уроков.

– Мне следовало бы зайти в книжный магазин, – Клариса поправила лямки рюкзака, смотря вслед убегающим на уроки танцев Журавлевым, которые в спешке попрощались с ними.

– Ты что, – Кошечкин брезгливо вздернул брови и поморщил нос, а заметив вышедшего из школы Эрвина, заорал во все горло: – Эй, какой сегодня день недели?

– Четверг, – отозвался юноша, подходя ближе.

– Мы ходим в книжный магазин по четвергам?

– Конечно же нет, какой человек пойдет в книжный магазин в четверг?

– Кто вообще пойдет в книжный магазин?

– Безумец?

– Точно.

– Так, и к чему это вы? – Клариса, усмехнувшись, склонила голову на бок.

– А к тому, что в городе есть самая лучшая в мире библиотека, – кривляясь, Петя в точности повторил позу девушки. Было в нем что-то неуловимо детское, наивное и безобидное. – Эрвин, ты с нами?

– Да.

Возможно, встреть незнакомый человек Эрвина Кима где-нибудь случайно на улице, не поговорив с ним, не задержав долгого взгляда на выражении его лица, на движении его рук, он бы подумал, что этот юноша какой-нибудь высокомерный сынок богатых родителей и невероятный зануда. Но Эрвин был простым, простым и открытым на столько, что где-то у переносицы щекотало от одной мысли о том, что знаешь его меньше, чем всю жизнь. Он говорил, шутил и смеялся сам, заставляя Кларису невольно задаваться вопросом: как при такой естественной, данной ему при рождении, а соответственно достаточно внушающей и громоздкой, простоте он все равно оставался каким-то легким неуловимым образом, заключающим в себе всю прелестную магию мира?

Эрвин поведал Кларисе о том, почему Петьку Кошечкина так осознанно и без намека на шутку не уважает Леон. Дело было в конце десятого класса, Петя произвел фурор своим итоговым сочинением по «Войне и миру», которым он сумел перескакать самого Толстого. Не прочитав больше шестидесяти страниц, не посмотрев ни минуты фильма и даже не потрудившись заглянуть в краткое содержание, Петр Сергеевич пошел по пути чистой, невозмутимой импровизации, тем самым сумев довести Леона до слез. Самой интересной и выдающейся частью сего произведения был фрагмент в котором рассказывалось о том, что Наташа изменила Болконскому (которого Кошечкин благополучно авансом отправил воевать с французами) с Пьером, которому впоследствии отрезали ногу, вместо Анатоля. В наказание за такое надругательство над романом, Леон прозвал Петю Пьер Безногов, обращаясь к нему только так, не иначе, до самого конца десятого класса. Пока мальчишка был на заслуженном отдыхе, он все-таки прочитал «Войну и мир» от корки до корки, осознал свои ошибки и глубоко раскаялся. Кошечкин всегда был талантлив на подобные перлы, но виной этому была не его непроходимая глупость и бестолковость, а банальная невнимательность.

Слушая рассказ Эрвина, Клариса, быстро привыкнув к его обществу, вслух хохотала, слегка запрокинув голову. Кошечкин шел рядом, спрятав руки в карманы, и, как-то виновато улыбаясь, косился на девушку.

– Готовься, сейчас ты встретишь Травиату, – пока Петя шептал это на ухо Кларисе, их друг уже скрылся в зале. Воображение девушки сразу соорудило образ скрюченной старушки с туго затянутыми в пучок пепельными волосами, и странным иксом, прорезавшим ее лицо от углов бровей до складок, выходящих из углов рта. Только такая женщина могла быть Травиатой из центральной городской библиотеки. Травиата, покрытая слоем пыли и с обрывком из книги, упавшим на острый нос старомодной туфли, в свитере, когда на улице во всю палит майское солнце и в колючей шерстяной юбке. Клариса представила себе ее во всех деталях, даже обрисовала контур кривых паучьих пальцев, дрожью сжимающих исписанную на половину шариковую ручку.

Эрвин обернулся первым и заставил Кларису ослепнуть на какое-то мгновение. Его глаза сияли восторгом и восхищением, чистым и неподдельным, улыбка широкой долькой апельсина легла на его лицо. Только привыкнув к этому новому блеску юноши, она смогла разглядеть чем была Травиата.

Чуть выше Кларисы, почти ровня Пете, но ниже Эрвина. Волосы – темный каштан, были ровно подстрижены до лопаток, а глаза – два мутных болота. Была в ее чертах лица некая грубость, противоречащая легкости Эрвина, оставленная не сколько природой, а скорее рукой человека. Что не делало ее менее привлекательной. Клариса невольно пыталась найти что-то общее с этими профилями на страницах учебника, найти в ней женщину близкую поэту, но в Травиате не было ничего от тех образов и черт, словно вырезанных по линейке. Травиата была аккуратной, с плавной линией подбородка и ровным изгибом носа, не очень грациозная, но с чем-то невероятным внутри, чем-то несгибаемым и непобедимым, что безоговорочно окупало резкость и тяжесть ее движений. Клариса, запутавшись в этой девушке с самого начала, неуверенно приблизилась к ней, жалея, что это не оказалась ворчливая старуха с иксом на лице.

– Привет, – голос сильный, уверенный и дружелюбный. Клариса выдохнула и улыбнулась Травиате, а та улыбнулась в ответ. Контакт найден. – Меня зовут Травка, – вот в чем дело. Клариса поняла в чем была проблема. Она вновь заглянула в глаза девушки и все стало ясно. Травка, действительно Травка, а никакое не болото, поле, зеленеющее после обильных дождей темными насыщенными влагой волнами травы. Травка – выдох разомлевших от жары шмелей. Травиата моргнула, копьями ресниц заставив отшатнуться всех, кроме Эрвина.

Клариса за локоть вытащила Петьку из библиотеки, несмотря на то, что мальчишка всячески сопротивлялся.

– Да чего ты творишь-то?! – вырывая свою руку из хватки девушки, возмущенно осматривал ее, пытаясь на глаз определить, что с ней не так.

– Да неужели ты не видишь? – Кошечкин лишь вскинул брови, подтверждая этим свое неведение. – Ты серьезно что ли? – тяжело выдохнула Клариса.

– Ты действительно считаешь что… – Петю передернуло от одной мысли, что он вот-вот потеряет лучшего друга.

– Травиата нравится Эрвину, – утвердительно кивнула Клариса, заканчивая предложение мальчишки.

– Какой кошмар! – куда-то в глубокую бездну упало сердце Пети. Он как-то и не подумал, что его друзья тоже могут оказаться больны, и в эту самую секунду, стоя под колоннами у входа в городскую библиотеку («Дорический ордер», – из раза в раз повторял Эрвин, кода они поднимались по лестнице), он узнал, что эта страшная болезнь унесла сразу двоих его друзей. Опустившись на корточки и запустив пальцы в волосы, Петя тяжело выдохнул.

– Ты в порядке? – легкая рука Кларисы опустилась на плечо юноши, он медленно кивнул в ответ. – Я не подумала, что это так тебя… расстроит.

– Что теперь поделать? – снова поднимаясь на ноги, Петя перехватил руку Кларисы поудобнее. – Я бы, может быть, тоже влюбился в Травку, если бы был им. Ты знаешь, почему он так хорошо стихи читает? – он потянул ее за собой подальше от библиотеки. – Это Травка его научила, она всегда ему помогала. Леон, когда узнал об этом, стал ему оценки на балл снижать, сказал, что тот сам должен учиться.

Петя все еще вел ее за руку, немного опережая. Они шли в сторону моста, перекинутого через широкий ручей, разделявший город на правый и левый берег. Клариса осторожно сжимала руку мальчишки в ответ, боясь, что разбила ему сердце. Петя шел легко, также как сегодня утром, так же, как и вчера, все словно вернулось на место, и этот разговор под колоннами исчез, будто его никогда и не было. Но Клариса все равно чувствовала себя виноватой.

– Котенок, – задумавшись, девушка врезалась в спину Пети и тихо ойкнула, отшатываясь назад.

Перейдя мост, под высоким цветущим липовым деревом в зеленом ковре травы можно было увидеть, как копошился маленький рыжий комочек, а среди веток, сломанных во время ночной грозы, которые валялись под деревом, можно было разглядеть еще несколько таких же. Мальчишка взял одного в руки и взглянул на остальных, пытаясь пересчитать их. Кошечкин и котики, – Клариса улыбалась, смотря на то, как котенок ласкался о руки и плечи Пети. «Раз, два… Интересно где их мама? Три…» – размышлял юноша, передавая рыжика в руки девушки и наклоняясь за остальными. Клариса, почесывая котенка за ухом, наблюдала за Петей, пока не увидела, что он замер, крепко прижав к груди всех троих малышей. Во взгляде его Клариса сумела разглядеть ужас, детский ужас, который заставляет руки трястись, а желудок судорожно сжиматься, ясные зрачки его нервно подрагивали, словно мальчишке стоило усилий не отворачиваться. Девушка сделала несколько шагов к юноше, желая подойти ближе, но тот ее остановил:

– Стой, не подходи, – но было уже поздно, Клариса была достаточно близко и могла хорошо разглядеть то, что так напугало его. Смерть стала невероятным ужасающим открытием для детей. Она была как геном нового вируса, они знали, что она существует, предполагали, как она выглядит, знали, что так бывает, но так близко встретились с ней впервые. Прямо перед ними она обрела форму, цвет и еле ощутимый запах тухлого мяса. Персиково-рыжим пятном, кляксой от чьей-то цветной гелиевой ручки, она выделялась на зеленом ковре молодой травы, насквозь проткнутая толстыми ветками, упавшими, словно оружейными штыками, она источала теплое, мерзкое зловоние гнили. Петю передернуло, словно мальчишка услышал, как внутри мертвой кошки копошатся блестящие от влаги черви. Он судорожно выдохнул, когда Клариса вздрогнула, прижимаясь своим плечом к плечу мальчишки. Что-то странное не позволяло им отвернуться.

– Нам надо… – Петя растерянно обронил эти слова в еще теплую шерсть мертвого животного. Он не знал, что нужно сделать, но оставить все так как есть Кошечкин просто не мог. Опомнившись, он отошел сам и увел за собой Кларису. Снова открыл рот, собираясь что-то сказать, а затем передумал, только крепче прижав к себе притихших котят. Мечась, он взглянул на девушку, чуть вздернув подбородком, будто надеясь, что у нее есть идеи, но этот жест был прерван какой-то его мыслью.

– Подержи, – он отдал Кларисе мирные комочки, словно собранные солнцем из первых махровых одуванчиков и обернутых в лепестки августовских подсолнухов. – Я сейчас вернусь, подожди только, – развернулся и пошел.

Девушка хотела что-то возразить. Осадок от непредвиденной близости со смертью заставил ее, в нетерпении от желания поскорее уйти отсюда, переминаться с ноги на ногу. Она хотела крикнуть Пети вслед, чтобы он не бросал ее, но мягкая, с еще по-детски не острыми коготками, лапка, заставила ее остановиться, крепче прижав к своей груди бедных и несчастных сироток.

– Как они теперь без мамы, она же у каждого должна быть… – юноша ходил в ближайший магазин и вернулся с картонной коробкой и небольшой лопатой для песка, которую ему одолжили из пожарного набора. Он сказал, что нужно похоронить кошку и забрать котят, чтобы потом найти им хороших хозяев.

– Это не обязательно… – Кошечкин покосился на Кларису, когда она заговорила. – У меня, например, нет мамы, – мальчишка закусил губу, поняв, что сболтнул лишнего.

– Но у тебя есть папа, – сбросив с плеч портфель, Петя поставил коробку рядом с собой на землю и перехватил поудобнее лопату в руках.

– Да, у меня есть замечательный папа, – девушка улыбнулась и взглянула на заерзавших в ее руках котят.

Без капли брезгливости, которую ожидала увидеть Клариса, Петя выкопал яму под деревом и полез разбирать ветки, чтобы достать кошку. У него не хватило духу полностью вытаскивать палки из тела животного, поэтому он только обламывал их ближе к телу, когда заметил еще одного котенка. Этот был меньше остальных раза в два-три и помещался мальчишке в ладонь, когда тот взял его в руки. Беззащитный он щурил глаза и жалобно мяукал, умоляя о помощи и защите.

До дома они шли молча. День был солнечный и оставшиеся одни, голодные котята, стали единственным напоминанием о вчерашней грозе.

– Я думаю, мама разрешит оставить их на какое-то время, мы дадим объявления, и для них быстро найдутся хозяева, – остановившись у дома подруги, Петя рассуждал, запустив руку в коробку и поглаживая кучку из котят. – Только вот, – он кивнул на самого маленького и слабого котенка, которого Клариса держала в руках. – Я бы его насовсем оставил.

Подойдя ближе, он ласково потрепал найденыша за ухом, пока пальцы Кларисы машинально почесывали его белеющую шейку.

– Если твоя мама не разрешит, то я могу взять их себе, сомневаюсь, что папа будет против. Он любит животных.

– Если захочешь, приходи как-нибудь, поможешь мне накормить всю эту ораву, поиграем с ними и все дела… – Петя пожал плечами. Ему очень хотелось насовсем закрепить присутствие Кларисы в своей жизни, но в отличие от Николая с Верой и Эрвина, которых он знал с самого детств, эта девушка оказалась в ней случайно, занесенная порывом загадочных обстоятельств, и теперь Кошечкин искал всевозможные крючки за которые он смог бы прицепить ее к себе, так же крепко, как и других друзей.

– Хорошо, – петелька к петельке и с доброжелательной улыбкой узелок затянулся в бантик.

– Хорошо.

Эрвин точно знал, что Травка пишет. Пишет безостановочно, но никому не признается, никому ничего не показывает, даже самым близким. Эрвину было приятно считать себя близким человеком для Травиаты, потому что она в его глазах была богиней, что живет в храме из книг и песка, но напрямую спросить о степени их близости юноша никогда не решался. Травка появилась в его жизни спонтанным, но в то же время абсолютно естественным образом. Конкретной точки, откуда она прибыла в этот город, назвать не мог никто, даже сама девушка вряд ли смогла бы сделать это с безошибочной точностью. Парню удалось выловить пару станций, из ее рассказов, на которых останавливался поезд, на котором Травка приехала сюда, не больше. В принципе она не любила, когда поднимают эту тему, поэтому говорили об этом не часто. Еще, единственным, кто знал, где живет Травка на данный момент, был только Эрвин, остальные: ни Петя, ни Николай, ни Вера, не имели понятия, поэтому предпочитали считать, что девушка – дух-хранитель библиотеки, который не покидает своей обители уже как тысячу лет. Травиата сама не знала, что стало поводом, чтобы подпустить его настолько близко к себе, но она не хотела отвергать его, лишь изредка, легким прикосновением к груди она заставляла его отступить на пару шагов назад, – Эрвин был не поэтом(хотя так могло показаться многим), но иногда оказывался слишком пылким. Но она не отталкивала его.

Почти каждый день они до вечера сидели за столом у окна в читальном зале, спрятанные под горой классики, теорией литературы, историей театра и другими, подобными этим трудами. Травка, имеющая за плечами печальную историю, некоторые детали которой знал Эрвин (остальными даже этого не досталось), изо всех сил пыталась помочь ему. Появившаяся из неоткуда она приоткрыла только для юноши пожелтевшую и потрепанную занавеску, с застрявшими в ее цветочных узорах мошками, которая, несмотря на свою прозрачность, наглухо закрыла для посторонних доступ к воспоминаниям о прежней жизни девушки.