Цвета Боли
Он выпрямился, его лицо вновь стало бесстрастным. – Где он, Искра? Где доктор Фадеев? Или, как он теперь себя называет… «Моллюск»? Его жизнь – за твою. И жизнь этих двух щенков, – он кивнул на Лео и Ключа. – Скажи мне, где он прячется в своих ржавых доках… и, возможно, я дам тебе шанс ещё раз посмотреть на небо. Настоящее, а не то, что за окном.
Он ждал. Лео смотрел на Искру, понимая, что в её пустых глазах идёт страшная внутренняя борьба. Она знала. Она знала с самого начала, кто такой Моллюск. И она предпочла скрыть это даже от своих. Чтобы защитить его. А теперь этот выбор стоил жизни Бульдогу. И мог стоить жизни им всем.
Молчание, последовавшее за его ультиматумом, стало невыносимым. Оно висело в прокуренном воздухе, плотное, как смог, и звонкое, как натянутая струна. Секунды растягивались в минуты, а Искра лишь продолжала смотреть в никуда, её душа, казалось, окончательно отступила вглубь, оставив после себя лишь красивую, разбитую куклу.
Терпение Януса, та тонкая позолоченная нить, на которой держалось его напускное спокойствие, лопнуло. Без предупреждения, без изменения в выражении лица, он большим пальцем левой руки взвёл курок своего «Матадора». Механический щелчок затвора прозвучал в тишине подобно костяному замку, захлопывающемуся на века.
– Да сколько можно? – его голос не повысился. Он стал плоским, скучающим, как у человека, вынужденного повторять очевидное идиоту. – Я подарил тебе целых тридцать секунд на великодушие. Ты их потратила.
Плавно, почти изящно, он развернул тяжёлый револьвер. Дуло, ещё хранившее тепло от предыдущего выстрела, описало короткую дугу по воздуху и остановилось, точно нацелившись на висок Ключа. Тот, всё ещё прижатый лицом к ворсу, всё ещё шептавший обрывки молитв, замер. Его плечи перестали дёргаться.
Для Искры этот щелчок стал электрошоком. Её взгляд, мутный и невидящий, резко сфокусировался на дуле пистолета, затем на бледном, искажённом страхом лице Ключа. Инстинкт, глубже разума, сильнее шока, вырвался наружу.
– Стой! – её крик был хриплым, порванным, как старый холст. Она рванулась вперёд на коленях, рука беспомощно протянулась. – Я всё расскажу! Всё! Просто не тронь его!
Янус медленно, как в замедлённой съёмке, повернул к ней голову. Его глаза, холодные и оценивающие, скользнули по её лицу, застывшему в гримасе ужаса. На его губах, в уголках, заплясали крошечные мускулы, приподнимая их в карикатуру на улыбку.
– О-о-о, – протянул он с сладкой, ядовитой игривостью, будто ребёнок, обнаруживший спрятанную конфету. – Ты расскажешь. Наконец-то голос разума.
И выстрелил.
Грохот в замкнутом пространстве был оглушительным. Не такой сокрушающий, как в Бульдога, но более… личный. Пуля не была предназначена для остановки могучего зверя. Она была сделана для точного, аккуратного уничтожения хрупкой человеческой мысли. Она вошла чуть выше левого виска Ключа, оставив аккуратную, дымящуюся точку входа. Его голова дёрнулась, словно от щелбана. Шёпот, молитвенный лепет, превратился в короткий, влажный выдох. И всё. Тело, которое секунду назад било мелкой дрожью, обмякло, стало безвольным и тяжёлым. Последний в его жизни звук – это глухой стук лба о ковёр.
Шок на этот раз был иным. Не волной, а лезвием бритвы, прошедшим по нервным окончаниям всех присутствующих.
Искра не закричала сразу. Она ахнула, как человек, внезапно оказавшийся под водой. Её рот открылся, но звука не было. Только дикое, паническое хватание ртом воздуха. Потом её тело согнулось пополам, её вдавило в пол. И тогда из неё вырвался звук – не крик, а низкий, животный вой, перемежаемый сухими, лающими рыданиями. «Нет… нет… нет, нет, НЕТ!» – слова, наконец, пробились сквозь истерику, но они уже ничего не значили. Она билась головой о пол, царапала ковёр ногтями до крови, её розовые волосы прилипли к мокрому от слёз и соплей лицу. Это была не девушка-загадка, не лидер парии. Это было сломленное дитя, оплакивающее очередную потерю, которую она не смогла предотвратить.
А Янус наблюдал. Но не за ней. Его внимание теперь всецело принадлежало Лео.
Тот не смотрел на истерику Искры. Его взгляд был прикован к Ключу. К тому, как яркая, трепетная синева его ауры – цвета страха, надежды, метаний – погасла в одно мгновение, сменившись тусклым, быстро рассеивающимся серым туманом. Лео не дышал. Всё его существо онемело от этого зрелища. Он видел саму смерть, её механизм, её окончательность. И это было невыносимо.
– Забавный ты парень, – раздался голос прямо перед ним.
Лео медленно поднял глаза. Янус стоял в полушаге, заслоняя собой свет от лампы, превращаясь в чёрный силуэт. Но его глаза светились холодным, аналитическим интересом.
– Весь такой загадочный, – продолжил Янус, склонив голову набок, как орнитолог, рассматривающий новую птицу. – Появился чёрт знает откуда. С чёрт знает чем внутри. Видишь сквозь стены… читаешь шрамы на душах, как обычные люди читают газеты. Запись с камер на стадионе «Арена» была… познавательной. Ты не просто уворачивался, Лео. Ты знал, куда придётся удар. За доли секунды до того, как противник сам это понял. Ты читал микромимику? Мышечные импульсы? Или… что-то другое? Мысли, может быть?
Он сделал шаг вперёд, и его рука, сильная и цепкая, как коготь хищной птицы, взметнулась вверх. Он грубо взял Лео за подбородок, принудительно выпрямил его шею, заставил встретиться взглядом. Лео пытался отвести глаза, но не смог. Взгляд Януса был магнитом, холодным и неотвратимым.
– Ты подходишь… – прошептал Янус, и его дыхание пахло дорогим кофе и сладковатым металлом. – Идеально подходишь. Для нового поколения «Куколки». Не то что эти… – он презрительно кивнул в сторону рыдающей Искры и двух тел, – эмоциональный брак. Ты – чистый потенциал. Неиспорченный холст.
Он отпустил Лео с лёгким толчком, будто отбрасывая прочитанную и оценённую вещь. Его взгляд упал на Искру.
– А её… – голос снова стал громким, властным, обращённым ко всему пространству кабинета. – Забудьте этот дешёвый, пафосный псевдоним. «Искра». Смешно. С этого момента вы будете звать её по имени. Настоящему имени, которое она так хотела забыть. Элизабет. Эли-за-бет. Пусть каждый раз, когда она его слышит, это напоминает ей не о том, кем она притворялась, а о том, кем она была – испуганной девочкой, которую я подобрал на помойке. И кем она снова стала.
Как будто сама судьба решила поставить жирную точку на этом переименовании, встроенный в стол цифровой панель связи замигал мягким синим светом и запел тихой, настойчивой трелью. Янус нахмурился. Миг раздражения. Он нажал на сенсорный экран, поднес устройство к уху. – Докладывайте.
Он слушал. Первые десять секунд его лицо было маской невозмутимости. Потле бровь дрогнула почти неуловимо. Ещё через пять секунд мускул на его челюсти начал ритмично вздрагивать. Глаза, только что светившиеся интеллектуальным любопытством, стали плоскими, как у акулы.
– Что? – его голос был тихим, шипящим, как пар из-под крышки котла. – Повторите последнее донесение.
Пауза. Его пальцы, лежавшие свободно на столе, медленно сжались. Костяшки побелели.
– Как вы… – он начал тихо, но его голос набрал громкость и мощь с каждой следующей буквой, – как вы МОЖЕТЕ его не найти?! Сколько можно долбиться на одном и том же квадрате?! Он не призрак! Он – старый, немощный учёный, который прячется в ржавых железных кишках доков! Вы что, сонары отключили? Тепловизоры на батарейках? Или вы ждёте, пока он выйдет с белым флагом и попросится обратно в пробирку?!
Он замолчал, слушая оправдания. Дыхание стало тяжёлым, свистящим, ноздри раздулись. По его вискам проступили тонкие синие жилы.
– Нет. Вы слушайте меня сейчас очень внимательно… Но терпение, иссякшее окончательно, не позволило ему закончить. С рычащим криком, в котором слились ярость, презрение и неподдельная ядовитая злоба, он швырнул коммуникатор в панорамное бронированное окно. Удар был страшной силы. Не стекло, а сама рама задрожала, издав глухой, болезненный лязг. Устройство разлетелось на десятки осколков, усеяв пол у ног его хозяина.
В звенящей, гробовой тишине, нарушаемой лишь сдавленными всхлипами Элизабет, Янус медленно, очень медло повернулся к ней. Каждое его движение было теперь наполнено сконцентрированной, чудовищной силой.
Он сделал шаг. Ещё один. Его тень накрыла её содрогающуюся фигуру.
Он наклонился. Не спеша. Его правая рука, та самая, что только что держала пистолет, плавно опустилась и погрузилась в её розовые, растрёпанные волосы. Пальцы сомкнулись у самых корней, впились в кожу головы. Он почувствовал, как она вся напряглась, рыдания замерли в горле, сменившись тихим стоном ужаса.
И тогда он дёрнул.
Резко, без тени милосердия. Он оторвал её лицо от пола, заломив голову назад.Её шея выгнулась в неестественной дуге, обнажив бледную, уязвимую кожу. Слёзы текли по её вискам в волосы. В глазах, полных боли и животного страха, не осталось и намёка на былую искру.
Янус пригнул своё лицо к её уху. Его шёпот был горячим, влажным и настолько тихим, что его могла расслышать только она. Но в этом шёпоте звучала вся вселенская злоба, вся мощь его безумной воли.
– Как ты его прятала, Элизабет? – прошипел он, и каждое слово было как капля раскалённого свинца. – Каждый твой следующий вздох – это моя прихоть. Моя добрая воля. И она… кончилась. Говори. Где Моллюск? Или следующая пуля будет не для твоих щенков. Она будет для тебя. Но я сделаю это так, что ты будешь целую вечность наблюдать, как гниёт твоё собственное тело. Говори.
Искра молчала. Её безмолвие было гуще тумана, тяжелее свинца. Она просто смотрела в пол, сквозь него, в какую-то свою бездну, куда последовали Бульдог и Ключ. Лео не понимал, что происходит. Его разум, отягощённый двойной потерей и собственным ужасом, отказался обрабатывать реальность. Всё было как в густом, тягучем кошмаре.
Янус наблюдал за ними ещё мгновение, а затем раздражённо махнул рукой, будто отгоняя надоедливых мух.
– Ладно. Это стало утомительно. Думаю, пора нам всем… отдохнуть. Элизабет, – его голос стал ледяным и повелительным, – останься. Подумай над своим положением. Вспомни детали. У тебя есть время. Пока что.
Затем его взгляд упал на Лео. И в нём вспыхнул тот самый холодный, голодный интерес.
– А ты, Лео… добро пожаловать в Эдем.
Он щёлкнул пальцами.
Звук был негромким, но словно спустил пружину. Дверь в кабинет беззвучно отворилась, и внутрь заехала… не инвалидная коляска. Это было нечто иное – сидячая транспортная колыска из матового серого пластика и полированного алюминия, с высокими подлокотниками и низкой спинкой. Напоминала гибрид кресла стоматолога и смирительной одежды.
Вслед за ней вошли двое. Мужчина и женщина в стерильных, сливочно-белых медицинских халатах. Их лица были скрыты за хирургическими масками и прозрачными щитками. В глазах не читалось ни сочувствия, ни жестокости – только профессиональная отстранённость. Они двигались синхронно, эффективно.
Не спрашивая и не встречая сопротивления, они взяли его под мышки. Их прикосновения были безликими, как прикосновения манипуляторов. Легко, почти невесомо, они подняли его и усадили в жёсткое кресло-коляску. Мгновенно, с тихими щелчками и шипением пневматики, с боков выдвинулись фиксаторы: мягкие, но неумолимые манжеты обхватили его запястья и лодыжки, плотно прижав к подлокотникам и подставкам для ног. Ещё один ремень охватил грудь. Движение стало невозможным.
Лео даже не попытался дернуться. Он лишь наблюдал, как мир сужается до спинки кресла перед его лицом. Его увезли, выкатив из кабинета. Последним, что он увидел, повернув голову насколько позволял фиксатор, была ухмылка Януса, холодная и удовлетворённая. Беспомощная фигура Элизабет, сидящей на полу среди кровавых узоров ковра. И два тела – одно огромное, другое худое, – лежащие в неестественных позах и постепенно остывающие в наступающей тишине.
Дверь закрылась.
Его везли. Длинный, бесконечный, белоснежный коридор с матовыми стенами. Глухой гул вентиляции был единственным звуком. Из-под колес коляски доносилось едва слышное жужжание. Он проезжал мимо закрытых дверей без номеров, лишь со светящимися голубыми панелями сбоку. Иногда мимо проходили такие же люди в халатах, не глядя на него. Воздух пахл озоном, антисептиком и чем-то сладковато-металлическим, что щекотало ноздри. Свет был ярким, безжалостным, без единой тени. Это было место вне времени, вне эмоций. Чрево какого-то гигантского, бесчувственного организма.
Наконец, они свернули в нишу, остановились перед очередной дверью. Она отъехала в сторону. Его закатили в небольшой, круглый кабинет. Стены здесь были не белыми, а бледно-голубыми. В центре стояло кресло, похожее на стоматологическое, увешанное манипуляторами и мониторами. По периметру – стерильные столы с инструментами.
Фиксаторы на колыске отстегнулись с тем же безэмоциональным шипением. Те же безликие помощники пересадили его в центральное кресло. Новые, более жёсткие манжеты зафиксировали руки на подлокотниках.
Затем женщина в халате подкатила к нему тележку. На ней лежало устройство, похожее на массивный наруч из матового черного композита. Внутренняя его часть была усеяна крошечными, острыми иглами, расположенными по контуру. Она взяла его, примерила к его левому запястью.
– Не двигайтесь, – сказал её голос, ровный и синтезированный, как у навигатора. Холодок металла коснулся кожи.
Раздался лёгкий жжж и короткий, точный щелчок. Острая, жгучая боль вонзилась в запястье. Лео ахнул, инстинктивно дёрнулся, но манжеты держали его намертво. Устройство зафиксировалось на его руке.
Это был браслет, широкий, примерно в три пальца. На внешней стороне был нанесён штрих-код и ряд светящихся цифр, которые тут же начали мигать, устанавливая связь. Но главное было внутри. Лео чувствовал, как под кожей, в мышцах запястья, засели инородные тела – тонкие иглы-анкеры, впрыснувшие что-то холодное. Это был маячок. И не просто радиомаячок. Что-то, что напрямую, физически соединилось с его телом.
И в этот момент, от этой боли, от этого чёткого, технологичного вторжения, Лео вернулся.
Шок, словно толстая стеклянная перегородка между ним и миром, треснул и рассыпался. Боль от игл была якорной, реальной, выдергивающей из оцепенения. Его зрение прояснилось. Слух стал острее. Он начал осматриваться, по-настоящему видеть.
Он увидел голые стены кабинета. Мерцающие экраны, на которых бежали непонятные базы данных, включая его собственные показатели: пульс, давление, температура. Увидел инструменты на столе, некоторые с острыми блестящими наконечниками. Увидел своих молчаливых «проводников», которые теперь, закончив процедуру, просто стояли и ждали, уставившись в пространство. И почувствовал холодную, неумолимую тяжесть браслета на руке – физическую и метафорическую печать собственности. Он больше не был просто Лео. Он был активом. Объектом. «Куколкой» в процессе подготовки.
И в этой стерильной, бездушной тишине кабинета, страх сменился на что-то иное. На леденящее, кристально ясное осознание. И на первую, робкую искру неистового, животного желания выжить.
Глава 8. Адаптация. День первый
Лео повезли дальше. Коридоры «Эдема» разветвлялись, то сужаясь в туннели с пульсирующей голубой подсветкой, то выходя в просторные атриумы с искусственным светом, имитирующим солнце. Повсюду – та же стерильная белизна, тот же запах озона и тихое гудение скрытых систем. Его браслет иногда слабо вибрировал, и двери на их пути открывались сами, как по волшебству.
Они миновали зону, откуда доносилось тихое жужжание и мерный стук – возможно, мастерские или лаборатории. Затем коридор сменился на нечто, напоминающее холл общежития. Здесь свет был мягче, теплее. Стены окрашены в пастельно-зеленый цвет, якобы успокаивающий психику. На них висели безликие пейзажи – горы, леса, океаны, слишком идеальные, чтобы быть настоящими.
Проводники остановились у двери без ручки, только со сканером. Один из них поднес браслет Лео к панели. Раздался мягкий щелчок, и дверь отъехала в сторону.
Лео перешагнул порог, и дверь закрылась за его спиной с тихим, безжалостным звуком, похожим на падение крышки гроба. Звук этот отозвался в абсолютной тишине, которая его встретила. Это была не просто тишина отсутствия шума – это был вакуум, высасывающий все звуки, даже биение собственного сердца, которое он сначала ощущал лишь как судорожную пульсацию в висках. Воздух стоял неподвижный, прохладный и стерильный, словно в операционной.
Комната внушала тревогу своей обманчивостью. Просторная, но совершенно нежилая, она источала атмосферу временного пребывания и постоянного контроля. Блестящие белые простыни были натянуты на кровати идеально ровно, словно барабанные мембраны, готовые вибрировать от любого прикосновения. Привинченные к полу стол и стул с неброским серым комбинезоном лишались всякой индивидуальности, превращаясь в элементы строгой дисциплины. Матовые стекла санузла позволяли видеть происходящее снаружи, но оставались абсолютно непроницаемыми изнутри, намекая на скрытое наблюдение. Острый взгляд, обострившийся от избытка адреналина, тщетно искал малейшую трещину, слабое место, но повсюду встречал лишь идеально ровные поверхности и черные камеры, равнодушно следившие за каждым движением..
Он приблизился к кровати, двигаясь медленно, словно лунатик, и опустился на жесткий, неподатливый матрас, почувствовав, как пружины сопротивляются его весу. Холод браслета на запястье превратился в постоянное, назойливое напоминание. Подняв руку, он внимательно рассматривал гладкую зеленую полоску светодиодов, мерцающих в ритме его пульса. Любой страх, любое волнение мгновенно фиксировались устройством и отправлялись в хранилища «Эдема». Он чувствовал себя открытой книгой, читаемой Янусом. Его взгляд снова привлек неброско висящий на стуле комбинезон. Серый, почти незаметный, чуть потрепанный оттенок бежевого цвета делал его простым и неприметным. Без единого лейбла или надписи, лишь аккуратно выполненные швы и мягкие складки подчеркивали простую элегантность костюма. Наконец решившись, он сбросил старую одежду, чувствуя, как каждая нить и шов оставляют вместе с собой мысли о прошедших днях.
Через мгновение началась первая волна ощущений. Мелкая дрожь пробежала по ногам, как легкий озноб, идущий откуда-то глубоко изнутри. Затем нахлынула тошнота, вызванная осознанием абсолютной беспомощности. Сжав руки в кулаки, он пытался удержаться в реальности, впиваясь ногтями в кожу ладоней. Однако реальность вокруг начала меняться. Стены комнаты стали расплываться, слегка колыхаясь на краю поля зрения. Это было не полноценное проявление психоза, а скорее реакция мозга, отчаянно нуждающегося в какой-нибудь точке опоры среди чуждой обстановки.
Перед глазами, на безупречной белизне стены, вспыхнули и погасли образы-воспоминания. Багровый ореол вокруг Бульдога, искаженного яростью. Синий, тревожный свет, лившийся из ладоней Ключа, и его последний, полный ужаса взгляд. Пустые, стеклянные глаза Элизабет, в которых уже не было личности, только послушание. И над всем этим – ухмылка Януса, хирургически точная, лишенная человеческого тепла. «Ты особенный, Лео». Эти слова теперь звучали как приговор.
Чувство вины накрыло его с головой, тяжелое и соленое, как морская вода. Он лег, уткнувшись лицом в подушку, которая пахла ничем. Ни домашним уютом, ни стиральным порошком – чистым небытием. Он пытался дышать – четыре секунды вдох, семь задержка, восемь выдох. Методика из прошлой жизни, обрывок того, что когда-то называлось «заботой о себе». Но кто его учил? Лицо учителя расплывалось, терялось в тумане. Здесь, в «Эдеме», прошлое стремительно стиралось, как рисунок мелом под дождем.
Его «способность»… Она стоила жизней двум людям. Мысль обжигала. Он ворочался, и зеленый свет браслета пульсировал чуть быстрее, фиксируя приступ тревоги.
Время потеряло смысл. Минуты сползались в часы, часы – в мучительную вечность. Он проваливался в короткое, тревожное забытьё, где сны были лишь продолжением яви: бесконечные белые коридоры, тихие шаги за дверью, безликие голоса, говорящие на непонятном языке. Просыпался он от собственного судорожного вздоха, каждый раз с надеждой, что это был кошмар, и каждый раз натыкаясь на все ту же белую, безжалостную реальность.
Осталась лишь глухая, всепоглощающая усталость, тяжесть в каждой конечности. Он был пустой скорлупой, раздавленной не грубым насилием, а этой идеальной, бездушной системой. Его старое «я» – мальчик, который боялся остаться один, любил запах дождя, помнил лицо матери (матери? Еще один обрывок, ускользающий, как рыба) – это «я» тихо умерло где-то в этих стерильных коридорах.
Сон, когда он пришел, не был милостью.
––
Он рухнул в бездну, где тени имели вес и запах. Ему снилось, что он снова в том кабинете, но пол был липким и теплым. Тени Бульдога и Ключа не лежали, а стояли, спиной к нему, и когда они обернулись, на их лицах не было ничего. Только гладкая, бледная кожа, без глаз, без рта. А с трона на них смотрел не один Янус, а сотни его копий, рядами, уходящими в темноту, и все они в унисон произносили: «Адаптация. День первый». Браслет на его руке не светился, а пустил черные, жилистые корни, которые впивались в пол, сковывая его на месте. Он пытался крикнуть, но из его горла вырывался только беззвучный пар.
Он проснулся от толчка – его собственное тело дернулось в ужасе, и он ударился виском о холодную стену. Боль, острая и реальная, на миг вернула его к себе. Он сидел, прислонившись к стене, тяжело дыша. По телу струился липкий, холодный пот. Комната плыла в предрассветной (искусственной) синеве – свет панелей имитировал рассвет, жутковато точный в своих оттенках.
И тогда экран вспыхнул. Не постепенно, а сразу, заполнив стену ровным белым светом, на котором проступили черные буквы. Шрифт был без засечек, абсолютно нейтральный, как сообщение автомата.
АДАПТАЦИЯ. ДЕНЬ 1.
РАСПИСАНИЕ. 07:00 – ПОДЪЕМ.
ГИГИЕНА. 07:30 – ЗАВТРАК В ОБЩЕЙ ЗОНЕ.
08:30 – ТЕСТИРОВАНИЕ. (…) СЛЕДУЙТЕ УКАЗАНИЯМ ПЕРСОНАЛА.
Слова «ОБЩАЯ ЗОНА» замерцали в его сознании, как маяк в тумане. Не изоляция. Контакт. Другие. Мысли, вялые и тяжелые, начали шевелиться, наталкиваясь на стену страха. Что, если они все уже как Элизабет? Пустые оболочки? Что, если это ловушка? Но инстинкт, глубже отчаяния, подавал слабый сигнал: Наблюдай. Вглядывайся.
Ровно в 07:00, без секунды промедления, дверь соскользнула в сторону. В проеме, залитый светом коридора, стоял не мужчина в халате, а тот же безэмоциональный надзиратель в белой форме. Его глаза скользнули по Лео, фиксируя факт его бодрствования. «За мной», – прозвучало, и голос был таким же обычным, как звук хлопнувшей двери.
Лео поднялся. Ноги были ватными, тело ломалось. Он вышел, и его повели не назад, к кабинету Януса, а вперед, в незнакомую часть лабиринта. Коридор расширился, превратившись в нечто вроде променада с высоким, фальшиво-небесным потолком. Здесь даже воздух пах иначе – слащавым ароматом искусственного меда и хлеба, призванным вызывать ложное чувство безопасности.
Столовая была самой чудовищной частью этого спектакля. Она имитировала уют: теплый желтоватый свет, круглые столы, даже какие-то безжизненные пластиковые растения в углах. Но тишина выдавала все. Дети сидели за столами, поглощая одинаковую пищу с видом автоматов. Ни смеха, ни шепота, ни споров. Только монотонный стук посуды. Их серые комбинезоны сливались в одно безликое пятно. Браслеты на запястьях мерцали, как светлячки в тумане – в основном синим, реже желтым. Его зеленый светил, как сигнальный огонь чужого.
Его подвели к раздаточному окну, где механическая рука выдала ему поднос. На нем лежала питательная паста цвета глины, кубик чего-то, напоминающего мармелад, и стакан мутноватой жидкости. Он взял поднос, чувствуя, как каждый его шаг по кафельному полу отдается гулким эхом в этой гробовой тишине.
Он выбрал стол у стены, спиной к безопасности бетона. Садясь, он позволил взгляду скользить по залу, аналитически. Большинство детей избегали зрительного контакта, их взоры были направлены внутрь себя или в никуда. Они были продуктами системы, почти готовыми.
И тогда он увидел ее. Девочку. Пепельные волосы, коротко остриженные, как у всех, но на ее шее виднелся бледный, не до конца заживший шрам, который было трудно разобрать из-за браслета – след индивидуальности, неповиновения. Ее браслет тоже светился предательским-зеленым. И она смотрела на него. Не сквозь него, а в него. В ее больших серых глазах не было отрешенности марионетки. Там жила боль. Такая же глубокая и бездонная, как его собственная. И понимание. Крайне опасное в этом месте понимание того, что они оба в ловушке.
Он замер, с ложкой на полпути ко рту. Их взгляды встретились на мгновение, которое растянулось в вечность… И затем – нарастающий гул…
Гул прозвучал не как звук, а как физическое давление на барабанные перепонки – низкочастотный, сокрушающий мысль сигнал, который не оставлял выбора. Завтрак окончен. Даже не закончен – отозван, как привилегия. Дети, будто управляемые одним импульсом, разом встали, поставили подносы на конвейер и стройными, беззвучными рядами двинулись к выходу. Лео, стараясь не отставать и не выделяться, влился в этот поток безличных тел.