Сокрушить Эддисон

Глава 3. Незнакомец в красных боксерах

Будильник взорвался в тишине, пронзительным, металлическим визгом. 5:15. Я вырубила его, шлепнув ладонью, и несколько секунд лежала, глядя в потолок, пытаясь собрать в кучу обломки сознания. Первый день. Университет. Страх, острый и холодный, тут же впился в горло.

Потянувшись, я повернула голову на соседнюю кровать, к Мэйси, чтобы увидеть её сонное лицо – наш маленький утренний ритуал.

Кровать была пуста.

Одеяло сбито в комок. Подушка на полу.

Лёгкое недоумение сменилось ледяной волной паники за долю секунды. ГДЕ МЭЙСИ?

Я сорвалась с кровати, не чувствуя пола под ногами. Сердце колотилось где-то в ушах, перекрывая все звуки. «Мама. Что-то с мамой. Или она ушла. Или её…» Мозг, заточенный на катастрофы, выдавал самые чёрные сценарии. Я вылетела из комнаты и бросилась вниз по лестнице, не держась за перила.

Носок скользнул по краю ступеньки. Я полетела вперёд, больно ударившись коленом и локтем о деревянные края, и кубарем скатилась до самого низа, в прихожую. Боль пронзила руку, но я тут же вскочила, готовая кричать, бежать, биться.

И замерла.

В тусклом свете утренней серости, пробивавшейся сквозь занавески, на продавленном диване сидели две фигуры. Мэйси, в своей пижамке с пони, подобрав под себя ноги. И Кайл. Огромный, полуголый Кайл в красных боксерах, согнувшийся, чтобы быть с ней на одном уровне. Он что-то тихо и оживлённо рассказывал, размахивая руками.

– Какого чёрта!? – вырвалось у меня хриплым криком.

Они оба вздрогнули и повернулись. Мэйси сияла.

– Эдди! Проснулась! Познакомься, это Кайл. Он хороший! И он мне рассказывает про ругби!

– Не ругби, а регби, принцесса, – мягко поправил он, и уголки его глаз собрались в лучики смешинок.

– Да! – не смутившись, продолжила Мэйси. – Очень интересно слушать про ругби!

Мой взгляд переметнулся на Кайла. Он выглядел… отдохнувшим. Его светлые, теперь полностью высохшие волосы вились мальчишечьим ореолом вокруг головы. На лице – ни тени вчерашней боли или тошноты, только лёгкая, добродушная улыбка. Я вновь невольно отметила ширину его плеч, как они почти не помещались на спинке нашего жалкого дивана. Непонятно, как он вообще умудрился здесь спать.

Я тяжело перевела дух, пытаясь унять тремор в коленях от страха и падения.

– Мэйси, марш в ванну. Чистить зубы, умываться. Быстро.

Она надула губки, но послушно сползла с дивана и потопала наверх.

Я прошла на кухню, где его одежда, слава богу, уже высохла в машинке. Вынула её, ещё тёплую, и швырнула Кайлу.

– Одевайся. И проваливай.

Он поймал одежду, и улыбка на его лице сменилась на более серьёзное, даже виноватое выражение.

– Эддисон, слушай… я просто проснулся, а она тут ходила. Я не хотел пугать. Мы просто разговаривали.

– Одевайся, – повторила я, отвернувшись и начав наливать воду в чайник, чтобы сделать вид, что я очень занята.

Я слышала, как он копошится, надевая шорты и футболку. Потом его шаги приблизились.

– Спасибо. За всё. За то, что не оставила на улице, за чай, за… ну, за понимание.

Я кивнула, не оборачиваясь.

– И удачи тебе сегодня.

Тут я обернулась. Он стоял совсем близко, улыбался своей открытой, солнечной улыбкой. И прежде чем я успела отреагировать, он обнял меня. Крепко. Я застыла, погребённая под теплом его тела, запахом дешёвого стирального порошка и чего-то своего, чистого, спортивного. Потом он отпустил, сказал «Пока, Эдди!» и вышел, тихо прикрыв за собой дверь.

Я стояла на том же месте, прислушиваясь к затихающим на улице шагам. В груди образовалась странная, зияющая пустота. Как будто кто-то на минуту включил в доме яркий, тёплый свет, а потом снова выключил, и теперь привычный полумрак казался гуще и холоднее.

«Бред, – резко отрезала я сама себя. – Собирайся.»

Завтрак был безмолвным и быстрым: овсянка на воде для нас обеих, с горстью изюма для Мэйси «для мозгов». Пока она ела, я проверяла, всё ли лежит в рюкзаке: блокнот, ручки, паспорт, студенческий.

Потом были сборы. Я застегивала на Мэйси блузку, поправляла гольфы.

– Ты красивая, – сказала она, глядя на меня в моей бордовой юбке.

– Взаимно, – фыркнула я, но внутренне сжалась. Я чувствовала себя некрасивой. Чужаковой в этой форме.

Я заплела Мэйси тугую, аккуратную французскую косичку, чтобы волосы не лезли в лицо. Потом попыталась как-то уложить свои собственные, выгоревшие пряди. Бесполезно.

– Готовы? – спросила я, надевая туфли. Они немного натирали пятку.

– Готовы! – Мэйси взяла свой рюкзак.

Я бросила последний взгляд на тихий, спящий дом. На лестницу, о которую упала. На диван, где сидел незнакомец с добрыми глазами. Вдохнула полной грудью.

– Пошли. Встречаем новые будни.

Автобус высадил меня у пересечения Оксфорд-стрит и Браунлоу-Хилл. Я шла, кутаясь в свой поношенный дождевик, хотя дождь уже прекратился, оставив после себя влажный, пронизывающий ветер. И вот он показался.

Ливерпульский университет. Целый город из песчаника и стекла, раскинувшийся на холме. Готические башни Викторианского колледжа, от которых веяло историей и деньгами, соседствовали с современными корпусами из стали и стекла. Мой грант чувствовался в руках хрупкой бумажкой перед этой каменной громадой.

На площади перед главным входом кипела жизнь. Сотни людей. Студенты смеялись громко и свободно, обнимались, кричали через толпу знакомым лицам. Они были такими… лёгкими. В дорогих практичных пуховиках, с новенькими рюкзаками известных марок, с кофе в бумажных стаканчиках из кафе, где я ни разу не была. Я вжала голову в плечи, сжимая лямку своего рюкзака, и потянулась туда, где стояли стойки с табличками.

«Faculty of Humanities and Social Sciences». «School of the Arts».

Я подошла к своей, к «Искусство и медиа». Там уже толпилось человек двадцать. Тишина, царившая в этой группе, была иной, нежели на площади. Все молчали, поглядывали друг на друга оценивающе, исподлобья. Я увидела девушек с безупречным макияжем и хипстерскими очками, парней в намеренно небрежных, но дорогих свитерах. Я чувствовала себя серой мышью. Моя отутюженная форма, которая дома казалась такой нарядной, здесь выглядела бедно. Я встала с краю, уставившись в землю, желая, чтобы меня поглотил асфальт.

– Всем доброе утро! Меня зовут Элинор, я ваш куратор на первый год!

К нам подошла женщина лет тридцати с улыбкой. Она провела нас внутрь.

Экскурсия была оглушающей. Не столько информацией, сколько масштабом. Бесконечные коридоры, огромные лекционные залы с амфитеатрами, библиотека, от одного вида которой захватывало дух – несколько этажей, уставленных книгами до самого потолка, залитых тихим золотистым светом. Студенты сидели за компьютерами MacBook, которых я раньше видела только в витринах. Всё говорило о пространстве, свете, возможностях. О деньгах.

– У нас сильны спортивные традиции, – продолжала Элинор, ведя нас через кампус к открытым площадкам. – И это касается не только очевидных специальностей. Для творческих направлений, особенно для вокалистов, физическая выносливость, контроль дыхания и осанки – критически важны. Поэтому многие наши студенты-музыканты занимаются в спортзале или выбирают игровые виды спорта.

Мы вышли на огромное, ухоженное поле, ярко-зелёное. По его краям стояли мощные прожекторы, а на дальнем конце виднелись Н-образные ворота.

– Это одно из наших полей для регби, – с гордостью сказала куратор. – Команда университета – одна из сильнейших в регионе.

У меня внутри что-то ёкнуло и резко упало. Регби.

Перед глазами, против воли, встало изображение: полуголый гигант с пшеничными волосами, сидящий на нашем грязном диване и с увлечением объясняющий девятилетней девочке правила этой жёсткой игры. «Не ругби, а регби, принцесса». Тёплый голос. Добрые, смеющиеся глаза. Нелепые красные боксеры.

Я резко отвела взгляд, чувствуя, как по щекам разливается предательский жар. Что за бред? Он просто случайный попутчик в ночном кошмаре. Алкогольное недоразумение. При чём тут он?

Но дух захватывало. От этого внезапного, острого вторжения вчерашнего, такого дикого и живого, в сегодняшний день, выстроенный из строгого песчаника и правил. Здесь, в этом мире грантов и академий, вдруг пахнуло мокрым асфальтом, дешёвым чаем и неловкими объятиями. Это было невыносимо странно.

Я сжала кулаки в карманах дождевика, глотая ком в горле. Мне было страшно. Безумно страшно. Но теперь, глядя на это поле, этот страх приобрёл новый, странный оттенок. Как будто две вселенные, которые никогда не должны были соприкоснуться, сделали это. И я застряла где-то на стыке, не принадлежа до конца ни одной из них.

– Дальше я покажу вам нашу медиа-студию и музыкальные классы, – продолжила Элинор, и группа потянулась за ней.

Я бросила последний взгляд на изумрудный газон. Регби. Уголок губ дрогнул против моей воли. Потом я решительно развернулась и пошла за всеми. Впереди были звукозаписывающие студии. Моя настоящая цель. Всё остальное – просто шум. Совпадение. Его больше нет, и не будет.

Буфет— светлое пространство с запахом свежесваренного кофе, выпечки и чего-то здорового, вроде киноа. На витринах – салаты в прозрачных боксах, сэндвичи с авокадо и лососем, смузи всех цветов радуги. Цены на маленьких табличках заставили меня мысленно перевести сумму в пакеты макарон. Одна порция здесь стоила как наша еда на два дня. Я отвернулась, делая вид, что рассматриваю стену с графиком работы.

Раздевалки и туалеты – чистые, просторные, с мощными фенами, бесплатными тампонами и жидким мылом в диспенсерах, которое пахло настоящими травами. Я на мгновение зашла в кабинку, просто чтобы перевести дух в тишине, прикоснуться к холодной, идеально гладкой поверхности двери. Здесь даже в уборных чувствовался порядок и достаток.

Но настоящее головокружение настигло меня в коридорах, ведущих к музыкальным классам.

Стены здесь были увешаны стильными, минималистичными или, наоборот, яркими и бунтарскими плакатами. Это были приманки для душ. Каждый плакат представлял собой студенческий лейбл или продюсерский проект, созданный внутри университета. «Запиши свой трек». «Раскрой свой голос». «Первый сингл – твой первый шаг». Они кричали о возможностях, которые были так близко, что, казалось, стоит только протянуть руку.

Мои глаза зацепились за три из них, против воли заставив сердце биться чаще.

«Twilight Zone». Плакат в темно-синих и фиолетовых тонах, с силуэтом микрофона, утопающего в звёздной пыли. Слоган: «Где рождается звук будущего». Что-то в нём манило тайной, обещанием создать что-то загадочное, глубокое.

«Hampstead». Строгий шрифт на кремовом фоне, изображение старой, добротной студийной плёнки. «Наследие. Качество. Звук вне времени». Он дышал аристократизмом, надёжностью, тем, чего мне так не хватало в жизни – фундаментальностью.

«Warm». Самый простой плакат: оранжево-жёлтый градиент, похожий на закат, и силуэт человека у студийного монитора. «Мы верим в искренность. В голос, который согревает». Это слово – «согревает» – кольнуло меня прямо в грудь. Потому что в моём мире было так мало тепла.

Я мысленно, почти виновато, приклеила к этим названиям ярлык «нравятся». Маленький, личный выбор в огромном, чужом мире.

Экскурсия закончилась у дверей большой лекционной аудитории. «Ваше первое введение – ‘Основы теории музыки и психоакустики: как мозг слышит историю’».

Мы расселись. Я выбрала место у окна, но не в самом конце ряда – не хотела выделяться трусостью, – а где-то в середине. Достала тетрадь и новую, дешёвую шариковую ручку.

Лектор, пожилой мужчина с живыми глазами за очками, начал говорить. И мир вокруг меня сузился до его голоса и схем, которые он рисовал на проекторе. Он рассказывал о волнах. О том, как частота звука превращается в электрический импульс, как он бежит по нервным путям, как миндалевидное тело окрашивает его эмоцией, а гиппокамп пришивает к памяти. Он говорил о музыке как о самом прямом способе достучаться до человеческой сути, минуя логику, прямо к ядру.

Я писала, почти не отрываясь. Ручка летала по странице. Это была карта. Карта магии, которой я бессознательно пыталась овладеть, напевая в тишине. Здесь, в этих формулах и терминах, был ключ к пониманию, почему одна мелодия разбивает сердце, а другая заставляет лететь. Это была сила, и её можно было изучить, систематизировать, приручить.

На эти полтора часа страх отступил. Я не была бедной девочкой с Севера в чужой форме. Я была студенткой, поглощённой знанием. Моё внимание было полным, почти болезненным.

Когда прозвенел звонок, я вздрогнула, словно меня выдернули из тёплой ванны в холодную комнату. Реальность нахлынула обратно: нужно было найти автобус, успеть забрать Мэйси из продлёнки, зайти в магазин, проверить, в каком состоянии мама…

Но внутри, под грудой повседневных забот, теперь тлел маленький, четкий уголёк. Знание. Первый кирпичик в фундаменте моего бегства. Я аккуратно закрыла тетрадь, встала и вышла в коридор, уже не чувствуя себя полностью посторонней.

Глава 4. Капитан и его команда

Я стоял в центре поля, мяч в руках, и чувствовал каждый микрон кожи на нём. Сегодняшняя тренировка была о точности. О том, чтобы воля становилась продолжением тела, а тело – безупречным инструментом.

– Кайл! С центра! – мой голос разрезал вечерний воздух.

Он подбежал, слегка запыхавшись после предыдущего упражнения. Его светлые, почти белые волосы были тёмными от пота и налипшей травы. Мы начали отрабатывать схватку (плотное силовое противостояние, где игроки, сцепившись, пытаются завладеть мячом ногами). Я занял позицию того, кто загоняет мяч ногой в образовавшийся «коридор».

– Раз, два, три – входи!

Мы сошлись в плотный, дышащий монолит. Мускулы напряглись, шипы впились в грунт. В этом пространстве, в гуще борьбы, царил мой любимый порядок: каждый знает свою роль, каждый – винтик механизма. Хаос схватки был иллюзией; внутри него царила высокая точность усилий.

После удачного розыгрыша мы распались. Я вытер лоб тыльной стороной ладони, оценивая Кайла взглядом. Он был хорош, мощный, как бык. Но в его глазах сегодня плавала какая-то расфокусированность. Мысли были где-то далеко. Это раздражало.

– Переходим к молу (продвижение вперёд с мячом в руках, когда игрока держат и толкают товарищи по команде), – сказал я, подбирая мяч. – Кайл, веди. Я атакую сбоку.

Мы двинулись, сцепившись. Он нёс мяч, я пристроился сбоку, создавая движущуюся массу. Его плечо было твёрдым, но в усилии не было привычной агрессии. Будто часть его оставалась в стороне.

– Соберись, – рявкнул я прямо ему в ухо. – Толкаешь, как сонная муха.

Он крякнул, добавил усилия, и мы продвинулись на несколько метров. Когда по моей команде мол «лёг» – то есть игра остановилась, – я отпустил его, шагнул назад.

И тут, глядя на него – на это знакомое, обычно открытое, а сейчас слегка отсутствующее лицо, – я вспомнил. Вечерний звонок, его обеспокоенный тон. Он тогда говорил с ней.

– Кстати, – спросил я, делая вид, что поправляю бинт на запястье. – Лив поправилась?

Лив. Его лучшая подруга с детства. Вечный источник его ненужных, на мой взгляд, переживаний.

Кайл, ловя на лету мяч, который я ему небрежно кинул, пожал плечами. Уголок его рта дёрнулся.

– Она жевала чипсы, когда я ей звонил. Хрустела прямо в трубку. Ни слова разобрать не мог. Так что, наверное, уже вполне здорова.

Я поймал мимолётную тень в его глазах. Он был здесь, на поле, но его мысли явно витали где-то ещё.

– Эй, капитан! Мы опоздали, у Маркуса шнурок развязался! – раздался голос, от которого в ушах словно зазвенело.

Это были братья. Ройси и Маркус. Два абсолютно идентичных творения: среднего, но коренастого роста, с головами, побритыми почти налысо, оставляющими лишь тёмную щетину. Их карие глаза постоянно искрились наглым весельем, а двигались они с какой-то синхронной, почти телепатической неуклюжестью. Различал я их только по едва заметному шраму над бровью у Ройси – наследию одной из их бесчисленных глупых авантюр.

– Шнурок, – фыркнул я, следя, как они, толкаясь, бегут к нам. – В следующий раз опоздание – десять кругов с гирей.

– Ой, Дек, да мы шутим! – засмеялся один (Ройси? Маркус?). – Мы с самого начала за воротами сидели, смотрели, как вы тут в обнимку топчетесь. Красиво!

– Очень романтично, – подхватил второй, подмигивая Кайлу. – Особенно когда ты ему на ушко шептал.

Они были талантливы, быстры и сильны как черти, но их неспособность к серьёзности действовала на нервы. Хаос в человеческом облике.

– Заткнитесь и встройтесь в мол, – приказал я, не повышая голоса. Холодный тон сработал лучше крика – братья мгновенно притихли и заняли позиции, хотя их глаза продолжали бешено перебегать друг на друга, обмениваясь немыми шуточками.

В этот момент к полю подбежал ещё один. Лахлан. Его невозможно было не заметить. Рыжие, как медь волосы были собраны в беспорядочный пучок на макушке, с которого выбивались десятки огненных прядей. Его лицо в веснушках и с насмешливыми зелёными глазами было тем, что девчонки из фанатского клуба команды в соцсетях называли «убийственным». За глаза его звали «От-тебя-у-меня-мокнут-трусы». Лахлан знал об этом, культивировал этот образ и страшно этим гордился.

– Привет, красавчики! – крикнул он, легко перепрыгивая через барьер. – Я опоздал, потому что спасал мир от скуки. А вы тут без меня уже начинаете самое интересное?

Он потянулся, демонстрируя гибкость и мышцы пресса, которых, надо отдать ему должное, было не отнять.

– Лахлан, ты на месте левого столба (позиция в первой линии схватки). Будь готов принимать давление.

– Для тебя, капитан, я готов на всё, – бросил он с нарочитым томным взглядом, от которого у Маркуса (или Ройси) вырвался сдавленный хриплый смешок.

Мы построились для отработки схватки. Я, Кайл, братья, Лахлан. Плотная группа. Моя задача – заставить этот разношёрстный, шумный организм работать как один слаженный механизм.

– Сосредоточиться! – мой голос прозвучал как удар хлыста. – Низко. Взгляд вперёд. Входим по счёту. Раз… Два…

Я видел, как братья перестали ухмыляться, их лица стали сосредоточенными. Лахлан игриво поднял бровь, но занял правильную стойку. Кайл, наконец, вернулся взглядом с небес на землю.

– ТРИ!

Мы сошлись в едином мощном движении. На секунду воцарился лишь звук тяжёлого дыхания, скрежета шипов и напряжения мышц. Мой порядок, навязанный их хаосу.

Но когда мы распались, Лахлан тут же выпрямился, отряхивая несуществующую пыль с плеча.

– Ну что, мальчики, после такой работы надо бы охладиться. Кто со мной в паб? Дек, ты, как всегда, отказываешься, лишая нас своего светлого общества?

– У меня планы, – сухо ответил я, подбирая мяч.

– Ну конечно, – Лахлан обнял за плечи сначала одного близнеца, потом другого. – Наш капитан – человек-загадка. А ты, Кайл? Ты сегодня какой-то тихий. Девчонка какая новая в голове крутится?

Кайл лишь покачал головой, но я заметил, как он на секунду замялся.

– Да нет, просто устал.

– Усталость лечится пинтой эля! Идём!

Они, шумной гурьбой, потянулись к раздевалкам, толкаясь и перебрасываясь дурацкими шутками. Я остался на поле, наблюдая, как их фигуры удаляются. Рыжий вихрь Лахлана, две лысые головы близнецов и Кайл, который шёл чуть в стороне, снова погружённый в свои мысли.

Глава 5. Букет подсолнухов

Я держала Мэйси за руку, а в другой руке тащила огромный, безобразно тяжёлый пакет. Внутри – самые необходимые и самые дешёвые вещи: паста, томатная паста, банка тунца, овсянка, яйца, пакет яблок. Каждый шаг от остановки до Сагарбрук-драйв был пыткой. Пакет резал пальцы, я спотыкалась о трещины в тротуаре и тихо кряхтела, перекладывая ношу из руки в руку.

– Эдди, давай я помогу! Я понесу хоть хлеб! – Мэйси тянулась к пакету.

Я сделала над собой усилие и растянула губы в улыбку.

– Да брось, я справлюсь. Ты лучше смотри под ноги, а то упадёшь.

Наконец, дом 22. Я с облегчением швырнула пакет в прихожей, с трудом разгибая онемевшие пальцы. Тишина.

– Раздевайся, мой руки, – автоматически сказала я Мэйси, сама скидывая туфли и бордовую юбку.

Я надела старые спортивные штаны и растянутую футболку, превратившись из студентки обратно в Эдди – домохозяйку, няню, повара, репетитора.

Включила свет, заставила себя не смотреть на пустые бутылки у мусорного ведра (значит, сегодня «тихий» день, слава богу). Начала готовку: паста, соус из томатной пасты, лука и единственной морковки для сладости. Тунец пойдёт завтра, его надо растянуть.

– Эдди, а можешь задание по математике посмотреть? – Мэйси уже сидела за кухонным столом, раскрыв тетрадь.

– Давай.

Я помешала соус, подошла к ней, облокотившись на стул. Объясняла сложение дробей, рисуя на обороте старого счета яблоки и дольки. Говорила терпеливо, спокойно, хотя мозг уже млел от усталости. Важно, чтобы она поняла. Важно, чтобы у неё были шансы.

– Вот видишь? Это как пирог. Если мы делим его на всех, нужно знать, сколько каждому достанется. Чтобы честно.

Пока она решала примеры, я вернулась к плите, снова помешала еду, а потом потянулась к своему рюкзаку. Достала блокнот и, зажав карандаш в руке открыла чистый лист. Вверху вывела: «К УНИВЕРУ».

И начала список, скрипя зубами от осознания сумм:

1. Ещё одна блузка (белая). Б/у?

2. Носки (тёмные). 3 пары.

3. Флешка (самая дешёвая). Без неё никак.

4. Наушники нормальные

5. Беруши

6. Имбирь? (преподаватель сказал для горла полезно)

– Эдди, я всё сделала!

– Молодец. Ставь на стол, будем ужинать.

Мы ели молча. Я наблюдала, как Мэйси аккуратно наматывает пасту на вилку, и чувствовала, как тяжёлая усталость оседает в костях. Но лицо держала нейтральным. Расслабляться нельзя. После ужина – мытьё посуды, проверка портфеля Мэйси на завтра, короткий душ, где можно на секунду закрыть глаза под шумом воды.

Я устала.

Но я справлялась. Потому что должна была.

Проверила у Мэйси уроки, уложила. Выключила свет. Потом долго стояла под душем, почти не чувствуя температуры воды, просто позволяя шуму заткнуть уши и хоть на пять минут смыть с себя всё. Чистка зубов перед зеркалом в ванной – ритуал, где я избегала встречаться с собственным отражением.

И тут – звонок.

Резкий, пронзительный, разрывающий вечернюю тишину. Сердце упало куда-то в желудок, а потом выпрыгнуло в горло. Твою мать. Не сейчас. Не сегодня. Не после такого дня.

Инстинкт кричал: не открывать. Притвориться, что спим. Но что, если это что-то срочное? Что, если… Логика, привыкшая к постоянной тревоге, проиграла животному страху. Я, не выплевывая пасту, выскочила из ванной. Взгляд метнулся по прихожей в поисках чего-то тяжелого. Ручка от швабры? Нет. Зонт.

Я схватила его, как копье, и, всё ещё со щеткой во рту, резко дернула дверь на цепочке, приоткрыв её на пару сантиметров.

И увидела… солнечное сияние посреди ночного Гиллмосса. Кайл. Он стоял на пороге, улыбаясь своей нелепо открытой, виновато-радостной улыбкой. В руках у него был небольшой, но яркий букет. Простые, но жизнерадостные подсолнухи, пара оранжевых гербер и белые ромашки, обёрнутые в грубую коричневую бумагу. Он выглядел… потрясающе. Просто, но со вкусом. Бордовое худи из мягкого хлопка идеально сидело на его широких плечах, темно-синие джинсы, и на ногах – чистые, белые кеды, которые в нашем районе за день стали бы серыми. Я машинально скользнула взглядом вниз.

– Привет, – выдохнул он, и его голос звучал как тёплое одеяло после ледяного душа.

Я вынула щетку изо рта, сглотнула мятную пасту, всё ещё сжимая зонт.

– Ты… что ты тут забыл? – голос прозвучал хрипло.

– Принёс вот. В знак благодарности. И извинений. – Он протянул букет.

Я, всё ещё в полуступоре, расстегнула цепочку и впустила его. Запах улицы, свежести и чего-то мужского ворвался в прихожую.

– Садись, – буркнула я, забирая цветы и суетливо ставя их в первую попавшуюся банку с водой. Мне было неловко до жути. Я в старых спортивных штанах, с мокрыми, взъерошенными волосами, без макияжа. А он сиял, как рождественская витрина.

Он сел за кухонный стол. Смотрел вокруг без осуждения, просто с любопытством.

– Зачем цветы? – спросила я, наконец найдя в себе силы посмотреть на него. – Я просто… не дала тебе сдохнуть под дождём. Это не подвиг.

– Для меня – подвиг, – он сказал это просто. – Меня могли ограбить, или ещё что. Ты впустила меня, напоила чаем, дала кровать. Вернее, диван. Хотя он, кажется, меньше меня. Я, наверное, похож был на тыкву в чашке.

Уголок его рта задёргался. Я не удержалась и фыркнула, представляя эту картину.

– Определенно.