Правила игры: Исцели меня

Я оборвал звонок.

Мне не нужно было ждать ответа, не нужно было слушать ее мольбы, ее торговые предложения. Я знал. Я видел ее душу, словно она была выставлена на всеобщее обозрение, и знал, что она не предаст свою совесть, не позволит крови Эйдена лечь на ее руки, даже если это означало броситься в мою ловушку. Я был уверен в ее моральном компасе, ее слабости, ее величайшей ошибке – способности любить.

Имея в запасе час, я поднялся. Мои движения были медленными, размеренными, лишенными какой-либо суеты. Я прошел к соседней комнате.

Эйден был привязан к старому стулу, глаза завязаны плотной черной тканью, рот заклеен. Он не был избит. Он просто сидел, его тело напряжено, как тетива. Он услышал, как я вошел, и его дыхание сбилось. Он был молодым, сильным парнем, но сейчас он был ничем, лишь пустым сосудом для моего сообщения.

Я снял повязку с его рта, открыл бутылку воды и поднес к его губам. Он жадно отпил.

– Не пытайся кричать, Эйден. Никто тебя не услышит. И не бойся. Ты не моя цель. Ты ключ. Я скоро вернусь. Спи. Расслабься. Твоя судьба, как и моя, находится в руках Мэдисон. Она придет. Она всегда приходит, когда я зову.

Я закрепил его кляп обратно. Я оставил Эйдена не одного. Я оставил с ним надежду, а это хуже, чем любой страх. Это сделает его податливым.

Времени было мало, но час – это целая вечность, когда ты должен завершить то, что начал много лет назад.

Проблемы, которые нужно было решить, были не внешними. Они были внутри меня, шептались о сомнениях, о слабости, о той реальности, в которой я мог бы просто попросить ее вернуться. Но я не мог. Она не должна вернуться. Она должна быть завоевана, взята как моя собственность.

Я сел в машину. Городская ночь была моим соучастником, тихая, влажная, пахнущая озоном и отчаянием. Я ехал по пустым улицам, и каждый поворот, каждый пройденный квартал был шагом к необратимости. Я слушал тишину, эту идеальную, акустическую пустоту, в которой голос совести наконец-то исчез.

Всю мою жизнь мне твердили, что нужно держаться на расстоянии. Что я слишком интенсивный, слишком требующий, слишком темный. Они не понимали. Это не темнота, это глубина. А Мэдисон была единственным существом, способным выдержать эту глубину, единственным человеком, который мог видеть мой истинный облик и не отворачиваться, а только бояться. Этот страх – это была её форма любви, ее способ сказать.

Ты реален.

Мое сердце было механизмом, работающим на абсолютном знании. Я не просто хотел ее. Я нуждался в ней, как хищник нуждается в воздухе. Она была моим оправданием, моей целью, моей самой прекрасной ошибкой. Все, что я делал, от самого нежного прикосновения до самой жестокой угрозы, было продиктовано необходимостью держать ее близко, чтобы я мог дышать.

Я чувствовал, как бетонная крошка скрежещет под подошвами моих ботинок, каждый шаг – громкое, неуместное объявление о моем возвращении. Воздух был холодным, с запахом земли и угасающей надежды, который, казалось, я вдыхал годами. Внутренний двор, когда-то залитый солнечным светом и обещаниями, теперь казался черно-белым кадром из старого фильма, где все углы заострены, а тени слишком густые.

Она была в доме. Я увидел это сразу. Не по свету, его не было, а по едва уловимому, инстинктивному ощущению, что пустота, которую я носил в груди, вдруг нашла свой центр тяжести. Мэдисон.

Мое сердце, этот давно забытый, изношенный механизм, совершило болезненный рывок. Доминик Пирс, отброс с разбитой душой, почувствовал что-то похожее на радость. Но радость это слабость, это трещина в броне, которую я выковал годами лжи и насилия. Я не мог этого показать. Я даже не мог позволить себе насладиться этим чувством в тишине. Оно было слишком опасным.

Я медленно толкнул парадную дверь. Она не была заперта. Это был еще один намек, еще один шаг в этой дьявольской игре, где правила были написаны ее пальцами на моей коже.

Она ждала в гостиной. Освещенная лишь тусклым светом из окна, Мэдисон стояла по среди комнаты.

Я замер на пороге. Мне не нужно было слов. В этот момент, когда она повернула голову, и ее глаза, полные лунного серебра и льда, встретились с моими, я понял: это мой последний шанс. Не шанс на спасение. Шанс на завершение.

– Мэдисон. Знаешь, ты устроила настоящий беспорядок. Моя репутация. Ну, она сейчас не стоит даже медного гроша.

– Ты не понимаешь, Доминик. Ты думаешь, я сражаюсь за деньги или за имя. Как наивно. Ты говоришь, забудем обо всем. Но я не могу забыть. Я не могу дышать, пока каждый раз, когда я смотрю в зеркало, я вижу отражение того, что ты сделал со мной.

– Ты ведь знаешь, Мэдисон, что самое смешное во всем этом? Самое восхитительно, отвратительно ироничное? Ты ненавидела меня. И ты должна была меня ненавидеть. Я заслужил каждый твой взгляд, полный презрения, каждое твое отчаяние, каждую пролитую слезу. Но ты не смогла жить без любви. Тебе нужен был спаситель. И когда я, Доминик, не смог им стать, ты отдала свое сердце кое-кому другому. Незнакомцу. Тому, кто носил маску.

– Замолчи, – просила она.

– Зачем? Это же лучшая часть истории. Ты бежала от меня прямо в объятия Ника. Ты была моим наваждением. Поэтому я дал тебе кого-то, кто был бы достоин твоей любви. Я создал Ника. Ник Мэдисон. Ник – это я.

Я ожидал реакции. Гнев, отрицание, крик. Что-то, что дало бы мне право оттолкнуть ее, защититься, начать все сначала, как я всегда делал. Я надеялся, что, признавшись в этом ужасном, гниющем обмане, я разрушу ту конструкцию, которую мы оба так тщательно возводили.

Но я ошибся.

На ее лице не было удивления. Только глубокая, тяжелая печаль. Она знала. Возможно, всегда знала.

Ее рука поднялась, и я, по глупости, подумал, что она потянется к моему лицу, к моему лбу. Но она сжимала пистолет. Маленький, серебристый, он выглядел почти игрушечным в ее тонких пальцах.

– Ты загнал нас в угол, Доминик. Своей больной, собственнической, удушающей любовью. Ты заставил меня поверить, что ты единственный, кто может выдержать мою тьму. Но ты ее не выдержал. Ты ею наслаждался. И ты должен за это заплатить.

– Скучно. Давай уже. Сделай что-нибудь.

И в следующее мгновение мир взорвался.

Выстрел был оглушительным в тишине дома. Жгучая, нестерпимая боль разорвала мою грудь, отбросив меня к дверному косяку. Я упал, хватаясь за воздух, а голова гудела, но я все еще видел ее.

Она стояла надо мной, ее лицо было маской из слез и решимости. Мэдисон опустила пистолет. Она не стала добивать. Это было слишком милосердно.

Она бросила его на пол. Затем, не отводя взгляда от моих глаз, она достала из кармана зажигалку. Я видел, как маленький огонек вспыхнул и затрепетал, прежде чем она бросила ее

– Твоя больная любовь погубила тебя. Она была слишком велика. Она пожирала. А я не позволю, чтобы нас обоих постигла такая участь.

Огонь уже ревел, становясь моей единственной компанией. Я лежал на полу, чувствуя, как жар обжигает мою кожу, как дым заполняет легкие. Это был не ад. Это был конец. И я, Доминик Пирс, наконец-то был рад, что мне не нужно больше притворяться. Ни Ником, ни Домиником. Просто пеплом.

Глава 3.

Эхо Чистоты.

Холодный мрамор моего нового кабинета отражал огни города – чистые, яркие, незапятнанные. Спустя год они все еще казались мне чужими. Я перестроил все. Буквально. На руинах того, что когда-то было моим домом и моей гордостью, теперь стоял некрополь, а моя империя возродилась из пепла, словно Феникс, но с одним ключевым отличием: этот Феникс отказывался дышать старой грязью.

Моя новая репутация была безупречна, выглажена, как свежее белье. Никаких наркотиков, никаких сделок на задворках. Только легальность, блеск и счета, которые можно предъявить любому аудитору, даже самому дотошному. Я хотел, чтобы она была чиста, как слеза младенца. Но это было не искупление. Это было самонаказание.

Каждое утро, когда я смотрел на панораму города, где каждый небоскреб был теперь под моим контролем, я видел лишь одно пустое место внизу – место, где раньше стоял тот дом. Там я потерял все. Брата. Репутацию. Все, что делало меня Домиником Пирсом. Но самая глубокая, самая отравляющая потеря была в одном имени, которое я вырезал на внутренней стороне своих век.

Мэдисон.

Пуля, которую она оставила в моей груди, была лишь царапиной по сравнению с тем, что осталось внутри. Физическая боль ушла через пару месяцев. Но та, другая, психологическая, она гноилась, превратившись в хроническую, ноющую пустоту, которая требовала тишины, но приносила лишь оглушительный шум ее последнего вздоха.

Я сжал стакан с виски, и лед болезненно затрещал, но звук был welcome. Он заглушал скрип огня.

Дым. Это было первое, что прорвалось сквозь пелену боли, когда я очнулся. Я лежал на полу, и грудь горела так, словно ее приложили к раскаленному металлу. Но жар от огня был сильнее. Я повернул голову, и мой мир рухнул окончательно.

Она. Мэдисон.

Она лежала рядом, ее волосы были рассыпаны по искореженному паркету, покрытому сажей. Я попытался пошевелиться, но каждое волокно моего тела кричало протестом. Я чувствовал ее кровь на своей руке, и это был не мой выстрел, это было не мое наказание.

– Мэдисон, – прохрипел я.

Звук утонул в треске пламени, которое уже облизывало стены.

Я дополз до нее, хватаясь за ее безжизненное запястье. Оно было таким хрупким. Я должен был вытащить ее. Я обязан был это сделать. Мозг, несмотря на шок и потерю крови, отчаянно генерировал команды, но тело не слушалось. Я пытался натянуть ее на себя, пытался поднять, но сила покинула меня. Каждая попытка заканчивалась тем, что я падал обратно, вдыхая все больше едкого дыма.

Я видел ее лицо. Оно было спокойным, почти безмятежным, как будто она наконец-то нашла покой, который я никогда не смог ей дать. Может быть, она и не хотела, чтобы ее спасали. Эта мысль – единственная, что не давала мне сойти с ума тогда.

Я оставался рядом, пока пламя не стало слишком ярким, а воздух слишком густым. Осознание того, что я не могу ее спасти, было хуже, чем выстрел, хуже, чем смерть брата. Это была капитуляция перед судьбой, перед которой я всегда клялся не склоняться.

Я не помню, как дополз до двери. Помню только, как последнее усилие вытолкнуло меня из огненной пасти, и я рухнул на влажную траву. Последнее, что я видел перед тем, как тьма поглотила меня во второй раз, это языки пламени, которые пожирали то единственное, что имело для меня значение.

Я очнулся в белом, стерильном мире больницы. Этот мир был слишком чист, слишком беззвучен. Медсестра сообщила мне, что меня нашли на заднем дворе. Я был единственным выжившим.

Единственный.

Это слово стало моим приговором. Это означало, что я жил, а она нет. Мой брат погиб в огне, и я не смог его защитить. Мэдисон погибла, и я не смог ее спасти.

Когда я наконец выписался, город казался мне чужим. Каждый кирпич, каждый тротуарный камень был пропитан памятью, запахом ее духов, смешанным с запахом дыма. Я не мог дышать этим воздухом, зная, что я проиграл в самую важную ночь моей жизни. Жизнь, которую я вытащил из огня, была бессмысленна, если я не мог разделить ее с той, ради которой все это начиналось.

Я не бежал. Я просто ушел. Ушел, чтобы построить новую крепость, где не было ее призрака. Но я ошибся. Моя новая империя, чистая и легальная, это просто золотая клетка, куда я запер свое чувство вины. И каждый раз, когда я смотрю в зеркало, я вижу не Доминика Пирса, а человека, который дополз до спасения, оставив позади все, что любил.

Я никогда не искал света. Свет всегда находил меня сам, обычно в самые неподходящие моменты, и обычно он приходил в обличье Мэдисон. Теперь, когда этот свет погас – вырван из цепи мироздания самым жестоким и бессмысленным образом, я остался в абсолютной, милосердной тьме, которую так давно заслуживал.

Мой кабинет, расположенный на шестьдесят пятом этаже, был выдержан в той же эстетике: черная сталь, матовое стекло, ни единого яркого пятна. За окном расстилался ночной город, океан огней, который я воспринимал как карту болезней, которую мне предстояло выжечь.

Фонд. "ДоМэ". Я соединил наши имена, Доминик и Мэдисон, и вложил в эту аббревиатуру каждый цент, который у меня был, каждый моральный компромисс, на который я пошел, и каждую крупицу своей неутолимой, гниющей вины. Мэдисон ненавидела эту тьму. Она ненавидела наркотики, которые уничтожали чужие жизни. Она ненавидела торговлю людьми, которая превращала людей в товар. Она, жившая в мире идеальных, солнечных принципов, не понимала, как такие вещи могут существовать.

Именно поэтому я открыл "ДоМэ". Это не благотворительность, а, скорее, алтарь, который я выстроил, чтобы запереть себя, чтобы принести себя в жертву той войне, которую она не выносила, но которую я должен был вести.

Моя компания это хирургический инструмент. Мы не ждем полиции. Мы не собираем доказательства для суда. Мы ищем в самых глубоких, самых грязных ямах, куда закон не осмеливается заглядывать, и мы сжигаем их дотла. Мои люди бывшие военные, оперативники, хакеры, тени, которых можно нанять. Они не спрашивают о методах. Им просто нужна цель, и у меня их бесконечное количество.

Каждая успешная операция, каждая обезвреженная сеть, каждый освобожденный ребенок это не победа. Это просто еще один гвоздь, который я забиваю в крышку своего гроба, чтобы убедиться, что моя боль и мой гнев никогда не смогут выбраться наружу и нанести вред кому-то еще, кроме меня. Я должен был что-то сделать. Если бы я просто сидел, позволяя этой боли разъедать мои внутренности, я бы превратился в монстра. Возможно, я уже им стал, но, по крайней мере, теперь я монстр, который направляет свою ярость в правильное русло, в то, что Мэдисон, наверное, посчитала бы искуплением.

Но искупления нет. Я знаю это.

Её смерть была моей ответственностью, моим провалом, моим проклятием. "ДоМэ" – это не способ вернуть ее или сделать мир лучше. Это всего лишь замок, который не дает моей душе окончательно развалиться на части. Я запер всю свою любовь, свою скорбь, свой здравый смысл и свои воспоминания о ее смехе внутри этих стальных стен и бетонных этажей. Пока я занят охотой на тех, кто взял у мира то, что он не мог вернуть, я не думаю о том, как этот мир взял у меня мою единственную причину жить.

Раздался тихий стук. Мой заместитель, Элайджа, вошел, неся отчеты. Его лицо было усталым, но жестким. Он знал, что я делаю. Он видел, как я сгораю, но он не говорил ни слова.

– Нам нужно перебросить больше средств в Европу, Доминик. Сеть работорговли на Балканах разрастается быстрее, чем мы думали. Там нужна большая огневая мощь, – сказал он тихо.

Я не поднял глаз, медленно проводя пальцем по трещине на кружке.

– Увеличьте бюджет. Увеличьте команду. И скажите им, чтобы они не возвращались, пока не найдут его лидера. Мне нужны имена, Элайджа. Мне нужна голова змеи.

– Понял.

Он развернулся и вышел, оставив меня снова одного в этом храме скорби. Фонд был моим убежищем. Моя тюрьма. И единственное, что связывало меня с мёртвой девушкой, которая верила, что в этом мире еще есть место для добра.

Я наклонился вперед и сцепил руки. Это была не жизнь, а принудительные работы. И пока хоть один ребенок страдает, пока хоть один наркоторговец дышит, пока эта аббревиатура "ДоМэ" висит над моей головой, я буду здесь. Навечно.

Я чувствовал себя холодом, воздух здесь всегда был густым, пахнущий дорогим виски, старым деревом и неиспользованным могуществом. Я нажал кнопку селектора, не отрывая взгляда от полированного мрака рабочего стола.

– Клэр, – мой голос был сухим, как старый пергамент.

Ответ пришел мгновенно, как и всегда. Она была образцом эффективности, этажом ниже, всегда настороже. Но я также знал, что она была натянута как струна, готовая порваться от любого слова, любой мимолетной улыбки, которые она могла истолковать как разрешение.

Дверь моего кабинета открылась и закрылась с едва слышным щелчком. Я услышал приближение ее каблуков по ковру, и этот ритм был слишком быстрым, слишком торопливым. Я не успел поднять голову, как она остановилась прямо у стола. Необычно близко.

И тут раздался тихий шорох, звук дорогой шерсти, скользящей по нейлону чулок. Я, наконец, поднял глаза.

Клэр стояла на коленях.

На паркете. Прямо передо мной. Ее голова была опущена, длинные черные волосы ниспадали, скрывая выражение лица, но поза говорила громче любого стона. Покорная, податливая, готовая предложить ту дешевую имитацию близости, которую она, очевидно, видела в моих холодных глазах. Ее духи, слишком навязчивые для этого времени суток, отравляли воздух моей одиночной камеры.

Внутри меня не шевельнулось ничего. Ни желания, ни раздражения. Только ледяная пустота. Я был слишком опустошен, чтобы использовать кого-то настолько доступного. Она ошиблась. Она приняла мое требование о присутствии за запрос о владении.

– Встань, Клэр, – я произнес это так тихо, что звук едва долетел до нее, но в нем была сталь, которая могла переломить хребет.

Она вздрогнула. Ее руки, которые только что начали подниматься к краю стола, замерли. Затем, с поразительным усилием, она подняла голову. Ее глаза, в которых смешались стыд и непонимание, встретились с моими, а потом быстро потухли, когда она поняла свою ошибку.

– Я прошу прощения, мистер Пирс, – пробормотала она, поспешно, неуклюже поднимаясь.

Ее щеки залила краска, которую я не видел годами.

– Мне нужна информация, Клэр. Не ваше тело, – я не смягчал тон.

Зачем? Это была ее глупость, ее проекция.

– Я хочу знать, как обстоят дела у моей матери.

Она застыла. Задание было неожиданным.

– Вашей матери? Вы имеете в виду миссис Пирс?

– Именно. Мне нужен ее текущий адрес, ее состояние, ее контакты. Всё. Немедленно и конфиденциально. Вы поняли?

– Да, сэр. Я займусь этим прямо сейчас.

Она повернулась и почти бегом покинула кабинет. Она не захлопнула дверь, она просто исчезла, и тяжесть тишины, оставшаяся после нее, была почти физически ощутима.

Я откинулся на спинку кресла. Моя мать.

Я не видел ее с того проклятого дня. С того дня, как она ушла, забрав лишь дорожную сумку и свой сломанный мир. Она потеряла мужа, моего отца, человека, который научил меня холодному расчету. И она потеряла своего младшего сына, моего брата, того, кто был чистой совестью нашей семьи, единственным источником света по ее мнению.

И всё это было из-за меня.

Всё из-за моей любви. Из-за того, что я желал ее, этого ядовитого цветка, с такой разрушительной силой, что мир вокруг нас развалился на части. Эта любовь была не вдохновением, а молотом, который раздробил всё святое, что у меня было. Мой отец умер от рук Мэдисон. Мой брат, он сгорел в том доме, убегая, пытаясь спастись от последствий моего безумия.

Теперь осталась только мать, последняя живая свидетельница моего преступления. И я не мог ее видеть. Я не мог дышать в одной комнате с той, кто смотрела на меня и видела в моих глазах убийцу своей семьи, сотворённого из невыносимой, эгоистичной страсти.

Но я должен был знать. Я должен был убедиться, что она достаточно далеко, достаточно сломлена, чтобы не прийти и не потребовать от меня того, что я никогда не смогу вернуть.

Глава 4.

Дно Колодца.

Металлический привкус полуночи сменился темной, вязкой горечью. Двенадцать ударов часов на приборной панели были не просто концом дня, а началом моего личного, нескончаемого завтра. Я сжал руль, ощущая, как кожаная оплетка скрипит под пальцами, и заставил себя нажать на газ.

Поначалу я искренне намеревался поехать домой. В эту стерильную, слишком большую квартиру, где я представлял, как валюсь в постель, пытаясь обмануть сознание и дотянуть до утра, когда солнце, словно белая, назойливая ложь, снова заставит меня притворяться живым.

Но потом, на проспекте, ведущем к моему безрадостному убежищу, я резко дернул руль. Словно невидимая рука схватила меня за воротник и потянула прочь от света. Дом это ловушка, где стены слушают мои мысли, а ее призрак сидит напротив, молча и осуждающе. Нет. Сегодня ночью мне нужна не тишина. Мне нужен шум, заглушающий память.

Я направил бронированный, черный, как ночь, ягуар к "Харону". Приватный клуб. Моя личная гавань на реке Стикс. Я купил себе членство не ради статуса, а ради анонимности, ради возможности упасть и знать, что никто из своего круга не поднимет тебя, чтобы прочитать мораль. Это было место, где я иногда искал не утешения, а забвения, коротких, дорогих, пустых моментов, чтобы вытравить из головы образ Мэдисон.

Остановившись в тенистом переулке, я заглушил двигатель. На мгновение воцарилась тишина, более гнетущая, чем грохот мотора. Завтра. Завтра будет ровно год, как я потерял все: свое имя, свой бизнес, свою чертову жизнь. И, конечно же, ее. Мэдисон. У этой годовщины не было имени. Это была просто черная дыра в календаре.

Швейцар, мужчина с лицом, высеченным из камня, принял мою членскую карту. Это был кусок вороненого металла, тяжелый и холодный, как надгробие. Он скользнул взглядом по моему лицу, не проявив ни единой эмоции, и распахнул тяжелые дубовые двери, впуская меня в темноту.

Внутри пахло дорогим виски, тлеющим сандалом и чем-то неуловимо опасным. "Харон" никогда не был громким. Здесь все было приглушено: свет, музыка, голоса. Движения людей были медленными и хищными, как у ночных зверей.

Я направился к барной стойке, моему обычному месту, когда из тени, словно сотканная из клубов дыма, вышла девушка. Ее платье было слишком красным для этого полумрака, а глаза слишком внимательными.

– Доминик, – прошептала она, ее голос был низким, как виолончель, и пропитанный привычной, но от этого не менее фальшивой, близостью.

Она знала мое имя. Все здесь знали, кто покупает самые дорогие напитки и никогда не улыбается.

– Ты выглядишь так, будто тебе нужно кое-что забыть. Пошли, наверху есть комната, где мы могли бы уединиться.

Она положила тонкую, прохладную руку мне на предплечье. В другое время, возможно, я бы согласился. Это была бы еще одна пустая страница, залитая чужим запахом, временный анестетик.

Но не сегодня. Не накануне черной даты. Я почувствовал отвращение, которое было направлено не на нее, а на себя, на свою потребность в такой дешевой замене. Завтрашний день требовал уважения. Или, по крайней мере, полного отсутствия чувств.

Я мягко, но решительно сбросил ее руку.

– Нет, спасибо, Лили, – мой голос был сухим, как песок.

Я даже не помнил, откуда знаю ее имя, но это было неважно.

– Сегодня мне не нужны утехи. Сегодня я пришел просто напиться. Утопить. Все.

Ее внимательный взгляд скользнул по мне, и, к ее чести, она не стала настаивать. Она просто кивнула, исчезая так же бесшумно, как появилась, оставив после себя лишь легкий шлейф искусственных духов.

Я сел за бар, спиной к залу. Единственное, что имело значение это блеск льда и темно-янтарный цвет виски в стакане. Завтра я буду трезвым. Завтра я буду помнить каждый проклятый момент, как и положено на поминках. Но сегодня, этой ночью, я собирался достичь дна. И единственным способом это сделать было полное, абсолютное и купленное забвение.

Время не просто текло, оно растворялось, как сахар в воде, оставляя только липкий, тошнотворный осадок. Я потерял счет часам где-то между шестым и седьмым стаканом виски, но знал, что это было достаточно времени, чтобы превратить Доминика владельца неплохой компании, в Доминика, кусок обугленного, орущего мяса, который едва удерживался на барном стуле.

Голова гудела, внутри черепа отдавался глухой, пульсирующий бит, который, казалось, был единственным доказательством моего существования. Я был в хлам. Полностью.

Сквозь мутную пелену пришло единственное ясное осознание: я не могу, черт возьми, сесть за руль своего черного ягуара. И не должен. Последнее, что мне нужно было, это закончить вечер в наручниках или, что хуже, в морге, прихватив с собой кого-то невинного. Я с трудом сунул руку во внутренний карман, вытащил телефон – тяжелый, холодный брусок, который сейчас ощущался как чужеродный предмет.

Надо вызвать такси. Всего лишь нажать пару кнопок.

Я разблокировал экран, и яркий свет ударил по сетчатке, вызвав приступ слепящей боли. Я зажмурился, потом снова открыл глаза и попытался сфокусироваться на приложении. Буквы. Они не просто дрожали, они расплывались, сливаясь в нечитаемый, бессмысленный серый узор. Каждая попытка ткнуть в нужную иконку приводила к тому, что палец промахивался и нажимал на что-то совершенно бесполезное, вроде погоды в Цюрихе или старой фотографии Мэдисон.