Жить Свободным. Часть II. Кровь и слава. Любовь и отчаяние
– Думаю я здесь не для праздного времяпрепровождения – уже более уверенно ответил Алексей.
– А для чего же?
– Ну полагаю, вам лучше знать Ваша светлость.
– Похвально, похвально. Видимо Гарбель все же не просто так тебя приблизил. Наверное, в тебе что-то все же есть – граф уселся в кресло, стоявшее рядом и жестом показал подпоручику взять стоявший чуть поодаль стул – ты присаживайся. Сегодня не на построении. Составь мне компанию за рюмкой коньяка.
Алексей поставил стул по другую сторону стола и молча присел. Слуга принес господам поднос с парой рюмок. Генерал взял одну, а на вторую кивнул своему собеседнику:
– Бери, бери. Не бойся! – внимательно посмотрел на берущего стопку офицера – ни за что бы не подумал, что буду вот так сидеть и пить коньяк с тобой! Нет, ты не обижайся. Я верующий человек и признаю, что Господь создал всех одинаковыми. Но правда. Ты и сам семь лет назад ни за что бы не поверил в такой вечер. И тем не мене мы сейчас здесь. Занятно, занятно.
– Да Ваша светлость!
Граф достал из кармана трубку, набил её табаком, а подскочивший слуга подал горящую деревянную палочку. Через минуту трубка разгорелась. Петр Иванович откинулся на спинку и с нескрываемым удовольствием закурил:
– Так значит Ястребов? Хмм. Ну и как же складывалась твоя жизнь после того ареста, Алексей Георгиевич? Я право думал, что ты опозоришь имя моей супруги своим дурным поведением. А ты оказывается на очень хорошем счету. Вот скажи мне, мог ли ты мечтать о такой жизни? Оказаться в училище с детьми знатных господ. Получить чин. А все ведь очень неплохо для тебя решилось тогда?
– Ну Ваша светлость. Молодому почти безграмотному юноше, не знающему ни манер, ни титулов, ни просто навыков общения в этой совершенно чуждой среде. Вряд ли я бы назвал это мечтой. Четыре годы быть изгоем, ни друзей, ни родни. Только страх. Каждый день страх, что тебя раскроют. Да что там каждый день. Страх этот и сейчас во мне.
Алексей сам не понимал, зачем он рассказывает все это человеку, которого ненавидел все последние годы. Видимо чересчур спокойный вид Панина смутил его. Стоя полтора часа в углу шатра и наблюдая за игрой, он думал, что сейчас этот круглолицый граф в белоснежном парике набросится на него и врежет по морде. Но вот тот сидит и совершенно спокойно и надменно спрашивает о жизни. Будто считая себя великим благодетелем.
– И почему же ты тогда сидишь здесь со мной? Имея хорошее звание, жалование и перспективы. Почему не спился или, упаси Господи, не повесился от безысходности?
– Книги
– Книги?
– Да. Едва освоив грамоту, я начал много читать. И будь настроение плохое или откровенно паршивое, чтение всегда позволяло отвлечься. Вот так и жил. Днем муштра, насмешки от сыновей дворян и мануфактурщиков, коих с детства зачислили в полки. Презрение от офицеров, все понимавших, но не желающих перечить вашей просьбе. А ночью грамота и арифметика. Видимо крестьянские корни приучили. Приучили терпеть и работать. Становится больно, а всем плевать, надо работать. Вот так к окончанию училища оказалось, что за три с половиной года я прочел больше книг, чем любой из моих однокашников за все жизнь.
– Ну а чего же ты хочешь теперь? Нищее голодное детство позади, все эти презрения и страдания тоже. О чем ты мечтаешь? Выслужится и получить титул? Стать одним из тех, кого ненавидел всю жизнь?
– У меня нет планов. Я просто живу. Наверное, также как все простые люди. Приходит день, и я решаю вопросы этого дня. Завтра будет новый день, будут новые вопросы. Я просто стараюсь делать свое дело хорошо. Сейчас вот стараюсь сделать так, чтобы солдаты, участвующие в минных работах, не гибли попросту, чтобы дело свое сделали как надо, и чтобы в следствии этого было меньше потерь у нас при штурме. Вот и все.
– Неплохо. Очень неплохо. Я правда приятно удивлен. Думаю, это не последняя наша встреча, по крайней мере в ходе этой осады мы еще точно свидимся.
– Ваша Светлость?
– Да?
Алексей глубоко вдохнул, уже почти успокоившись, он вновь выдал видом взволнованность, но все же решился:
– Разрешите спросить? Это очень важно для меня.
Но Панин немедля оборвал. Поднял вверх указательный палец в предостережении и покрутил головой:
– Не надо! Пять минут назад я хвалил тебя за знание места. Не надо меня разочаровывать!
Молодой офицер отвернулся и с поникшим видом уставился в пол. А генерал тем временем продолжил:
– А впрочем. А в прочем я весьма благодарен тебе. У Анны ужасно упрямый характер. Нет, я бы конечно заставил её тогда подчинится своей воле. Но отношения наши, боюсь, стали бы после этого просто отвратительные. Она бы никогда меня не простила.
– И при чем здесь я – тихо, под нос себе спросил Алексей.
– Ну как же. А-а-а. Так ты и не знал? Ну конечно! Откуда ты мог знать.
Граф склонился ближе к собеседнику:
– Мы заключили с дочерью соглашение. Как она сказала тогда? А-а! «Он будет заложником моей благоверности». Да. Я тогда не обратил внимания на эти слова. Но в итоге моя дочь замужем за знатным дворянином, они вхожи в самый высший свет. Все вышло как я хотел. И при всем при этом, мы с ней замечательно общаемся.
Алексей совсем поник. Сердце тревожно билось внутри. Вновь накатила тоска и отчаяние. Будто кто-то вонзил нож в затянувшуюся старую рану, да еще и стал ворошить этим ножом. Все эти годы он винил в случившемся злую судьбу, несправедливость мира, волю Бога, конечно винил Панина. Но он не мог знать, что в тот роковой день его возлюбленная заключила этот страшный договор с родителями. Договор перевернувший всю его жизнь.
– Расстроился? – на удивление по-доброму спросил Петр Иванович. Ястребов лишь промолчал, подняв взгляд и уставившись куда-то в сторону – вижу, что расстроился. Тогда, семь лет назад, я готов был разорвать тебя на части. Но со временем понял, как ты любил мою дочь, на что пошел ради этой любви. Это похвально, правда. Но вот скажи мне. Представь, вы остались вместе в Петербурге семь лет назад. И что дальше? Бежать? Куда бежать? На Урал? В Сибирь? – граф презрительно усмехнулся – что бы ты мог дать моей дочери? Счастье? Счастье быть беглой крестьянкой в Сибири? Э-э-э нет, Анна не такая. Ваше счастье закончилось бы через пару месяцев. Она вернулась бы домой, а тебя бы повесили. Мечта хороша, пока она мечта, а когда становится былью, быль пожирает её.
Панин крепко сжал плечо собеседника:
А сейчас посмотри на себя. Никто из твоей деревни, из общины даже не становился прапорщиком, а ты уже подпоручик, и ты еще молод и у тебя все впереди. Разве это не прекрасный подарок судьбы? А Анна счастлива. Уж поверь, и у неё все будет хорошо.
Молодому человеку оставалось лишь молча, уставившись в одну точку, слушать эту очень некрасивую, несправедливую и больную, но пожалуй, все таки правду.
Ближе к полуночи, не по титулам шумные и шатающиеся, а иногда и вовсе валящиеся с ног господа офицеры разошлись по палаткам.
Алексей в эту ночь практически не спал. Он собственно никогда не переставал вспоминать свою любовь, свои юношеские мечты. Но в этот вечер все нахлынуло с новой силой. Он вспоминал тот одуванчик на берегу у реки, те искрящиеся глаза, первую близость и месяцы в Петербурге. И тут же слова Панина про семью и счастье с мужем, и про их договор, где он только «заложник благоверности». Накатывала боль, ком в горле и ощущение бессилия, сменяемое яростью. Лишь под утро, когда уже было пора вставать, предательски навалился сон.
Глава 2
Петербург. Сентябрь 1770 года.
– Далеко еще до твоего дома? Есть хочу ужасно – мальчишка лет десяти в рваных штанах и не по годам большой рубахе, грязной и мятой, в ботинках, носок которых казалось вот-вот отвалится, посмотрел на девчушку, шедшую рядом – и ноги болят, не могу терпеть. Ты точно уверена, что мы правильно идем?
– Конечно уверена. У меня хорошая память – девчушка с виду на пару лет младше своего спутника, будто обиделась, нахмурила худое, чумазое лицо и отвернулась, крепче закутавшись в большой расписной платок, заменявший ей и головной убор, и пальто в этот промозглый сентябрьский день – и вообще, если не веришь, я одна пойду. А ты иди милостыню проси дальше, пока совсем не замерзнешь.
– Ну ладно тебе обижаться. Если эта дама действительно такая щедрая, я сам тебя обратно на руках понесу, вот честно.
– Ты? Да куда тебе, ты сам то дойди. А то расплачешься, как вчера.
– Вот я тебе сейчас – мальчишка схватил за волосы спутницу, от чего та вскрикнула и попыталась вырваться.
Внезапно прямо на встречу юной парочке направился высокий упитанный мужчина в зеленом мундире с красными лентами и шпагой на поясе. По мере приближения его шаг становился решительнее, а лицо нахмурилось.
– Бежим! – прошептал мальчишка, наконец отпустив руку, державшую волосы – бежим быстрее!
– Сам беги – девочка отвернулась и заплакала.
– Ну прости, прости! Бежим, не будь дурой, пожалуйста – схватил за руку спутницу, и они побежали по тротуару в обратном направлении, потом через улицу и в проулок.
Полицмейстер устремился следом. Этот здоровый мужик бежал куда быстрее, становясь все ближе и ближе. Беглецы то и дело оглядывались, с ужасом понимая, что вот-вот попадутся. Но на-счастье проулок становился все уже из-за стоявшего по краям вдоль построек хлама. Старые бочки, колеса от телег, какие-то ящики, мешки с фуражом. Пробегая мимо одной из бочек, мальчишка повернулся и перевернул её прямо под ноги преследователю, который уже был на расстоянии вытянутой руки в тот момент. Полицмейстер запнулся и упал, ударившись о выступ на стене дома. Тут же быстро поднявшись, он продолжил бег начав громко ругаться и сыпать угрозами. Но время было потеряно. Дети убежали на полсотни метров вперед. Через минуту разгневанный мужик в мундире остановился, наклонился уперевшись руками в колени и часто и громко задышал. Потом поднялся, посмотрел в след беглецам, которые в очередной раз обернулись, показал кулак и снова громко выругался.
Дети тем временем быстро убежали из виду, а поняв, что наконец в безопасности остановились и оба громко рассмеялись.
– Видела? Видела? Как я ему бочку под ноги кинул.
– Да, ты молодец. Молодец! – девчушка обняла того, кто несколько минут назад тянул её за волосы, и кого она готова была убить.
Еще раз обернувшись и не увидев угрозы на горизонте, они вновь неспешно пошли дальше, как вдруг девочка вздрогнула:
– Чёрт! Чёёёрт!
– Что случилось?
– Платок. Мой платок, ааа. Где он. Как, как я буду?
– Вот ведь правда. Все этот полицмейстер. Чтобы он сдох – парнишка вновь осмотрелся, взгляд стал каким-то отчаянным и в то же время злым – когда-нибудь я им всем отомщу.
Девочка окончательно расплакалась, но они продолжили путь.
– Колька?
– Да?
– А мы опять за сараем ночевать будем?
– Наверное. Не знаю.
– Не хочу. Холодно там совсем. И страшно. Пойдем к дяде Марату. Пожалуйста. Там хорошо было.
– Он злой. Опять бить будет и все деньги с подаяний отбивать и гнилым хлебом только кормить – мальчишка посмотрел на правый ботинок, носок почти отвалился и начал неуклюже хлопать по мостовой при каждом шаге – хорошо, пойдем к Марату. Все равно зимой замерзнем на улице. Далеко до этого дома твоего еще?
– Не знаю. Я не была на этой улице. Не знаю куда идти. Давай вернемся.
И они побрели обратно, стараясь найти среди большого города тот самый дом, где по рассказам девочки живет замечательная молодая хозяйка, которая вчера дала двадцать копеек монетами, подарила тот самый роскошный расписной платок, который согревал будто пальто. И вот сегодня эта восьмилетняя девочка просто хотела показать своему старшему брату эту чудесную женщину и её прекрасный дом. Ну и конечно они надеялись на новое щедрое подаяние.
Осень в этом году наступила особенно резко. Уже с первых дней сентября летнее тепло сменилось ненастными ветрами и долгими холодными дождями. С Невы подул промозглый ветер. А гладь реки покрылась мурашками, будто сама вода замерзла и задрожала от этой ненастной осенней погоды. Для брата с сестрой это будет уже вторая зима на улице. Два года назад их мать умерла от тифа. Какое-то время они продолжали жить вместе с отцом в старом деревянном доме, который делили с другой семьей. Отец сильно пил, толи от тоски по жене, толи так всегда было. И Коля с Настей учились жить самостоятельно. А в один из дней отец ушел утром на работу к лавочнику и не вернулся. Дети так и не узнали. Случилось ли с ним несчастье или он просто бросил их в поисках другого счастья, и возможно теперь живет с новой семьей. Соседи быстро выжили детей из дому и тем пришлось ютиться первую зиму в бедняцкой лачуге у дяди Марата. Тот давал приют многим сиротам, но взамен требовал целый день побираться на улицах, а все собранные подаяния отбирал себе. Денег тех ему вполне хватало на праздную жизнь. Детям же доставались рваные обноски и самая скудная и дешевая еда. Учесть самых маленьких была довольно сносной. А вот тем кто постарше доставалось тумаков по полной. Поэтому, как только настало тепло Колька и Настька убежали и все лето ночевали в подворотнях или у старого сарая.
Поплутав по улочкам около часа, они каким-то чудом оказались у нужного дома. Богатого каменного дома какого-то знатного дворянина. Дом, стоявший на набережной Мойки, был поистине прелестен. Двухэтажный с красивым светло-зеленым фасадом обильно украшенным лепным декором. Белые ставни высоких окон, главный вход с небольшим крылечком и массивной дубовой дверью. Справа от дома, за забором внутренний дворик с деревьями покрытыми желтыми и огненно-красными листьями, вокруг зеленая травка на аккуратно подстриженном газоне. А из труб на крыше неспешно шел дым и пахло чем-то невероятно вкусным. От таких домов всегда веет особенным теплом и уютом. И проходящим мимо горожанам остается лишь завидовать тем немногим, избранным, кому выпало счастье жить в этом благополучии.
– Вот это да! – Колька невольно открыл рот уставившись на прекрасный дом, перед входом в который очутились.
– Я же говорила, что это очень красивое место, а дама которая здесь живет, самая добрая, сам увидишь.
– Ну еще бы. Если бы у меня был такой дом, я был бы самым добрым на всем свете человеком. Как вообще можно быть злым и жадным, если ты такой богатый.
Ребята встали чуть поодаль от крыльца. Съежившись на промозглом ветру, они прижимались друг к другу, пытаясь согреться в своих лохмотьях. Настя опустила голову, закрыла глаза, сжала рукой воротник и лишь иногда поднимала взгляд с надеждой глядя вдоль улицы. Но становилось все холоднее, губы дрожали, а на щеках заблестели капли слез. Коля же, несмотря на совсем юный возраст, старался не выдавать слабости. С уверенностью на чумазом лице под взъерошенными грязными волосами, он подбадривал сестренку:
– Еще чуть-чуть. Я думаю, она скоро появится. Если эта дама и вправду такая добрая, она обязательно нальет горячей похлебки – парнишка поднял глаза, еще раз осмотрел дом – да. Она точно накормит нас похлебкой.
Прошел почти час. Но ребята продолжали стоять на одном месте поочередно посматривая с надежной вдаль по улице. И вот из-за угла через пару кварталов выехал экипаж. Большая черная карета, с белыми спицами колес, запряженная парой вороных лошадей. Правил экипажем грозного вида кучер. Рослый мужик с седой бородой, под стать всего экипажа, также одетый во все черное.
Проехав мимо ребят экипаж резко остановился у самого крыльца. В этот момент входная дверь отворилась и из дома выбежал слуга в парике, штанах и жилетке бордового цвета поверх белой рубахи. Подбежав к карете, он открыл дверь и склонил голову приветствуя знатного пассажира. Настя и Коля обрадовавшись побежали к открытой дверце. Сейчас они наконец встретят ту прелестную даму, которая их согреет и щедро одарит. Но подбежав ближе парочка замерла на месте. Из кареты вдруг вышел мужчина лет тридцати. В черной шляпе треуголке, белоснежном парике, дорогом черном плаще, под которым скрывалась голубая лента поверх расшитой золотистой нитью жилетки, в руке черная лакированная трость, увенчанная позолоченной фигуркой на ручке. Немного сутулый. Лицом мужчина был худощав с неприятной горбинкой на носу, слегка напоминавшем клюв. Он посмотрел на парочку юных бродяжек, отвернулся и пошел дальше к входной двери, у которой уже стоял второй слуга.
– Дяденька, дяденька, ваша светлость? – Коля наконец собрался и попытался не упустить момент – помогите детям пожалуйста. Мы три дня ничего не ели. Помоги едой или монетой.
– Помоги ваша светлость. Едой или монетой – сестренка подключилась к мольбам. Было видно, что речи эти заучены юными попрошайками, и повторяются по сотне раз на дню.
И вдруг уже было посеменившие следом дети, будто отлетели назад. Соскочивший с экипажа кучер схватил парочку своими крепкими руками за шкирки и потащил прочь от этого прекрасного крыльца, еще пару минут назад, дарившего надежду на хотя бы мимолетное тепло и сытость для парочки юных попрошаек.
– Идите-ка вы лучше своей дорогой дальше и не беспокойте почтенного господина – голос кучера был негромкий и звучал скорее, как настоятельный совет, нежели угроза. Видимо в глубине души ему было жаль детей.
Знатный пассажир из кареты, тем временем дойдя до двери остановился, повернулся взглянув на детей, покопался в кармане, достал пару монет и что-то негромко сказав, протянул слуге. Потом еще раз окинул взглядом детей, посмотрел вдаль по улице и прошел внутрь дома. Слуга же, аккуратно закрыв дверь, подошел к детям. Жестом показал кучеру отпустить бедолаг. Потом протянул каждому по медной монете:
– Возьмите. Но если еще раз вас здесь заметят. Будете тотчас переданы полиции за попрошайничество. И друзьям своим расскажите. Нечего здесь ошиваться. Ничего хорошего вас тут не ждет.
Дети, наконец освободившись от хватки кучера, молча взяли монеты из рук слуги, переглянулись и также молча побрели обратно вдоль улицы. Прочь от этого прекрасного уютного дома. Получить по копеечной монете, конечно совсем не то, чего они ждали. Но и это не плохо. В конце концов сегодня у них будет какая-никакая еда к ужину.
***********
– Сегодня по приезду домой, прямо у нашего крыльца я встретил двух беспризорных детей. Сам не пойму, но я почему-то уверен, что они специально ждали меня возле дома – наследный князь Павел Сергеевич Потемкин наконец прервал тишину, царившую за столом уже минут десять – Я думаю нужно что-то делать с сиротами и попрошайками в этом городе. Есть замечательная идея строительства дома призрения. Домов, где за казенный счет такие дети будут в сытости и тепле. А главное за ними будет должный присмотр, и повзрослев они станут порядочными людьми, вместо того, чтобы пополнять армию воров и мошенников.
– Возможно – коротко, холодно и с нескрываемым равнодушием ответила супруга.
Ужинали Павел Сергеевич и Анна Петровна вдвоем. В большом обеденном зале со светлыми стенами, украшенными множеством зеркал, был накрыт большой, не меньше пяти метров длиной стол. Супруги сидели по разные стороны. Каждому прислуживал свой слуга. Подавали сегодня запечённую курицу с картофелем и пирожные к десерту. На стороне стола князя стоял чайничек с чаем, а у молодой графини бутылка белого вина.
– Возможно? То есть вы считаете, что может быть альтернативное решение этой проблемы? Скажем оставить все как есть. Ведь все эти чумазые дети с милыми лицами. Они конечно вызывают сейчас сострадание. Но сколько горя может принести вот этот мальчонка лет через пять? А кого они породят взамен себя? Это словно бесконечный порочный круг.
– А вам не кажется, что эти дети совершенно не виноваты, что они родились в нищете и гнете. Ровно также как мы с вами, дорогой супруг совершенно ничего не сделали, чтобы оказаться в том благополучии, которое вкушаем ежедневно? Мы просто родились с титулами, деньгами и перспективами.
– Ох уж это ваше сострадание к простым и угнетенным. Я прекрасно понимаю…
– Что понимаете? – резкое и грубо перебила Анна мужа
– Нет. Нет. Забудем – голос князя стал тихим и нерешительным, а взгляд устремился в сторону. Было видно, что поднятая тема неприятна для него.
Оба супруга сделали вид, что просто продолжают трапезу. А за столом вновь установилась холодная тишина. Только слуга доливший вина в бокал хозяйке дома, да сложивший приборы в пустую тарелку, чтобы убрать со стола, нарушил эту тишину.
– И что вы сделали с теми несчастными детьми, которые стояли у нашей двери?
– Мне право стыдно признаться, но я дал им по монете денег и попросил не приходить более. Хотя так нельзя делать и мне немного стыдно. Но их жалкий вид право немного тронул – Павел покрутил головой – и право это ничего не решит, так не стоило делать.
– Почему же? Неужели сострадание к ближнему для вам порицаемо?
– Понимаете моя дорогая. Я дал им монеты. Скорее всего эти монеты у них отнимет кто-то из старших, кто живет за счет таких попрошаек. А завтра он же погонит их за новой порцией подаяний. А когда вырастут эти дети и найдут себе другой заработок, то возьмут на их место других. И сей порочный круг не разомкнется сам собой. Иногда нужно быть жестким, для их же блага.
– Ну получается, что оставить этих бедняжек голодными умирать на холодной улице, будет исключительно им во благо?
– Думаю да.
– А я думаю, что вам просто так проще. Отгородиться от чуждого мира и придумать себе сотни благих оправданий. Я совершенно другого мнения на сей счет. Если есть возможность помочь здесь и сейчас бедному ребенку, нужно помочь. А вешать на детей вину за разбойников и тех мерзких людей, кто зарабатывает, заставляя сирот попрошайничать. Не по-христиански это как минимум.
– Не буду спорить. Как там у Сократа? «В споре рождается истина». Так вот. За все эти годы я пришел к одному правильному выводу. Каждый участник спора всегда останется при своем мнении. Посему я предпочитаю уклонятся от подобных бесед.
– Как вам будет угодно – все также холодно и равнодушно ответила Анна.
Окончание ужина прошло в той же тишине, что и начало. Завершив трапезу супруги встали и проследовали из обеденного зала в коридор и оттуда вверх по лестнице к спальне. А слуги принялись убирать со стола. Поначалу они просто с ухмылкой переглядывались меж собой. А убедившись, что хозяева дома уже далеко, принялись негромко, но бурно обсуждать очередной неприятный ужин. Впрочем, личная жизнь хозяев этого прекрасного дома была предметом постоянных насмешек прислуги. От лакея до горничной и от повара до извозчика. Все они выказывая глубочайшее почтение и преклонение в присутствии господ, оставшись наедине с огромным удовольствием смаковали все подробности несчастной семейной пары, не гнушаясь откровенно сплетничать и наговаривать.
Супруги переоделись ко сну. Павел Сергеевич уже улегся в широкую кровать с балдахином, а Анна Петровна уселась за столик держа в руке зеркальце, а другой рукой поглаживая свои пышные светлые волосы. Было видно, что оборванный рассудительностью мужа спор не давал ей покоя:
– А знаете дорогой супруг. Вчера я встретила маленькую девчушку. Восьми лет. Она ходила возле парка пытаясь что-то выпросить у прохожих. Но видимо все состоятельные мужчины в этом городе предпочитают печься о благополучии бродяжек не давая ни копейки. Потому девочка была голодная, замерзшая и очень грустная.
– Ну вы моя дорогая конечно не прошли мимо чужой нужды?
– Да. Я пригласила её к нам в дом. Её накормили, дали умыться теплой водой, я дала ей немного денег и еды с собой. Как же её звали? Аа. Настя. Её звали Настя. Она живет с братом на улице. Их матушка умерла пару лет назад и они просто пытаются прожить еще один день. И так каждый день. Очень милая девчушка. Не случись такое горе, кто знает как бы шла их жизнь.
– Я не спорю, дорогая. Вы прекрасный человек, очень светлый и добрый – Павел встал с кровати, подошел к жене, положил одну руку на плечо, а другой провел по волосам – возможно мой разум замутнен всеми этими делами службы, отчего сердце мое выглядит черствым. Но поверьте, это не так. Вот сейчас мне искренне жать тех детей, что стояли сегодня у нашей двери. И все же….. И все же иногда нужно быть жестоким. Таков уже наш мир.
– А знаете. Я дала той девчушке платок. Она так мерзла на улице. А у нас право нет никакой детской одежды в доме. Тот самый платок, который ваша матушка подарила на рождество. Все равно он мне не нравился.
– Но как же? – Потемкин резко отошел в сторону – так же нельзя. Вы нарочно раните меня? Даже если нарочно. Ну как же, как же так можно…..
– Он мне не нравился. Но если это такая проблема, я могу вернуть вашей матушке его цену. Деньги для нас не проблема. Ведь так?
Анна пыталась делать невозмутимый вид, а Павел тем временем будто метался по комнате, потом схватил со столика графин с водой и со всей силы швырнул в стену. Графин разлетелся на куски, а вода разлилась по полу. В этот момент Анне стало не по себе. Пожалуй, она перебрала на этот раз. Сжавшись она продолжала сидеть на месте, ожидая чем продолжится эта ссора. В этот момент дверь заскрипела в комнату заглянул слуга. Неопрятный в одной рубахе он было хотел спросить нужна ли помощь, но князь отмахнулся рукой. Слуга же поспешил удалиться столь же стремительно, как появился. Потемкин обошел кровать и улегся обратно, повернулся на бок и пробурчал под нос: