«Люди двадцатых годов». Декабрист Сергей Муравьев-Апостол и его эпоха

Поскольку русский язык не был для Сергея, выросшего в Париже, родным, он специально писал отцу длинные русские письма и просил «произнести приговор», удается ли ему писать «сносно по-русски». Иногда отец критиковал сына. Сергей переживал: «Вы известил меня, любезный папенька, что письмо мое нескладно и писано так, что вы с трудом разбираете».

«Я чувствую сам, как я далек еще от того, чтобы писать хорошо, но вы представить себе не можете, как уничижает меня мысль, что я не умею владеть моим отечественным языком и, может быть, никогда уметь не буду. Это меня убивает. Я дорого бы дал, чтобы совершенно забыть французское <произношение>», – писал сын отцу. Получив похвалу, в другом письме он сообщал, что «снисходительный приговор» отца «поощряет» его «к вящему старанию» [ «Ваш покорный сын» 2022, с. 151, 156, 175].

Иногда отношения отца с сыновьями были весьма сентиментальны. Например, провожая Сергея к месту службы, Иван Матвеевич дал ему некий «портфель», в котором обнаружились две трогательные «надписи»: на греческом и на латыни. Латинскую надпись сын понял «и нашел ее весьма красивой». Отцу Сергей писал, что «посчитал бы себя счастливым», если бы когда‐нибудь «подобная эпитафия сделала честь» его «праху». «Что касается греческой, я настолько невежественен, что я ничего не понял, кроме имени “Сергей” в начале фразы, и это имя меня заинтриговало, если вы помните эту надпись, дайте мне ключ от нее, любезный папенька, потому что я буду рад узнать, что она значит», – просил сын отца. В портфеле обнаружилась и чистая почтовая бумага – и Сергей был рад подарку, потому что, по его собственным словам, она предоставит ему возможность письменно благодарить отца [ «Ваш покорный сын» 2022, с. 61].

Периодически в семье Муравьевых-Апостолов, как и во всякой семье, возникало недопонимание, но всякий раз оно разрешалось миром. Иван Матвеевич еще до войны весьма прохладно относился к старшему сыну. Матвей, по свидетельству современников, «имел неудовольствие от своего отца, который не умел ценить» его «счастливого нрава». Впоследствии, когда отец женился вторично, Матвей плохо скрывал нелюбовь к мачехе, относился к ней «с холодной вежливостью», чем еще больше раздражал отца [Муравьев 1885, с. 11, 26; Энгельгардт 1926, с. 109].

Но, судя по семейной переписке, Сергей мирил его с Матвеем, заступался за брата перед отцом: «Что же касается до… того, что вы называете гневом брата, то вы меня извините, любезный папенька, но я этому верить не могу. Брат во многом может быть пред вами виноватым; но я слишком хорошо знаю его сердце, слишком знаю, сколько он вас любит и вам предан, чтобы я мог подумать, что он на вас гневается. Не мне его пред вами оправдывать, но я представляю вам это как истину, мне известную».

Трения старшего брата с отцом составляли «несчастье» существования Сергея Муравьева-Апостола, делали его «уязвимым» перед внешними обстоятельствами. Сергей сетовал, что ему приходилось находиться между отцом, которым он «всегда дорожил и которого уважал», и братом, доказывал отцу, что Матвей его очень любит – просто ему не представился случай доказать свою любовь [ «Ваш покорный сын» 2022, с. 174, 202–203].

И Матвей, и Сергей были зависимы от отца финансово, спустя много лет Матвей вспоминал, что отец держал их с Сергеем «в черном теле». Сергей вынужден был даже взять «в заем» из общественных денег Союза благоденствия «три с чем‐то тысячи рублей», занимал деньги и у родственников [Муравьев-Апостол 1886b, с. 226; Трубецкой 1925, с. 42; Письма 1926, с. 122].

«Совершенное безденежье» «принуждало» Сергея постоянно просить отца о «подкреплении», в его письмах финансовый вопрос – один из весьма болезненных. Даже случайные люди были в курсе, что отец Сергея «ему ничего не дает» и сын-офицер «даже мало имеет на пропитание» [ «Ваш покорный сын» 2022, с. 174; Семичев 2001, с. 119]. Матвей же в 1823–1824 гг. жил в столице на отцовские деньги и уехал оттуда, «не хотя умножить расходы батюшки, которого дела очень расстроены» [Муравьев-Апостол 1950, с. 261].

Но и финансовый вопрос не привел сыновей к разрыву с отцом. Публикатор семейной переписки Б. А. Энгельгардт утверждал, что «благодаря своему уму и прекрасному сердцу» Сергей Муравьев «имел влияние не только на братьев и сестер, но и на отца и улаживал всегда раздоры в семье» [Энгельгардт 1926, с. 110]. В итоге и финансовые противоречия разрешались миром.

Но семейная идиллия, выраженная прежде всего в письмах, оказалась иллюзорной. Несмотря на интенсивную переписку, Ивана Матвеевича интересовала лишь внешняя стороны жизни его сыновей – и другом им он не был. Даже о том, что Сергей усыновил двоих детей, он узнал только в январе 1826 г. Сын сообщил ему эту новость, уже находясь в тюрьме [Муравьев-Апостол 1887, с. 51].

В 1814 г. Иван Матвеевич писал Гавриле Державину, что хочет «вырастить» «детей, достойных быть русскими, достойных умереть за Россию» [Державин 1871, с. 298]. Мимо этой фразы не могли пройти исследователи, писавшие об Иване МуравьевеАпостоле.

Высказывание это поражает своей неискренностью: Матвей и Сергей к этому времени давно воевали с французами; Матвей за год до написания письма был тяжело ранен под Кульмом. Конечно, они уже не нуждались в «выращивании» и сами были готовы «умереть за Россию». Третий сын, Ипполит, тогда девятилетний, в «выращивании» как раз нуждался – но отец предпочел устраниться от его воспитания. Четвертый сын, Василий, рожденный во втором браке, появился у Ивана Матвеевича через три года после написания письма.

Константин Батюшков в начале 1810‐х годов считал Ивана Матвеевича «любезнейшим из людей», человеком, «который имеет блестящий ум и сердце, способное чувствовать все изящное», в середине 1810‐х годов называл его «любимцем муз». Однако к концу десятилетия, проведя много времени в личных беседах со старшим Муравьевым-Апостолом, Батюшков изменил мнение: Николаю Гнедичу он сообщал, что Иван Матвеевич не был искренним, «преклонял» голову «под ярмо общественных мнений» и «часто заблуждался от пресыщения умственного» [Батюшков 1989а, с. 27, 419].

Главным «заблуждением» сенатора оказались именно его сыновья. Матвей и Сергей почти 10 лет состояли в антиправительственном заговоре, незадолго до трагедии 1825–1826 гг. к ним присоединился Ипполит. Сергей, рассказывавший Ивану Матвеевичу о том, сколь важны ему отцовские назидательные беседы, руководил заговором, возглавил военный мятеж и был казнен. Между «любезным папенькой» и детьми существовала мировоззренческая пропасть, которую наслаждавшийся жизнью сенатор просто не заметил.

Иван Муравьев-Апостол был либералом – но постольку, поскольку либерализм был в моде, поддерживался «общественными мнениями» и не мешал его собственному благополучию. От радикальных реформаторских идей, а тем более от идеи революции он был бесконечно далек. Сенатор утверждал, что в России «не было революции и не будет ее, потому что народ наш одарен лучшею философиею – здравым смыслом, который беспрестанно твердит ему, что он под отеческим правлением благоденствует и что от добра добра не ищут». «А если бы и случилося немного воспаленных мозгов, то что они значат? они одиноки, они отверженные, они ни одной точки соединения с целым обществом не имеют; да такое заблуждение их не есть, так сказать, домашнее: оно ввезено, как моды, и так же преходяще, как они», – развивал свою мысль Иван Матвеевич [МуравьевАпостол 2002, с. 185].

Сын же его Сергей вовсе не считал российских революционеров, в том числе себя и братьев, одинокими и отверженными и не собирался жить по пословице «от добра добра не ищут». По его мнению, источниками «революционных мнений в России» были «трехлетняя война, освободившая Европу от ига наполеонова», «введение представительного правления в некоторые государства; сочинения политические, беспрестанно являющиеся в сию эпоху и читаемые с жадностию молодежью; дух времени, наконец, обративший умы к наблюдению законов внутреннего устройства государств». Убеждение Сергея МуравьеваАпостола заключалось в том, что распространение революционных мыслей «следовало обыкновенному и естественному порядку вещей» [Муравьев-Апостол 1927, с. 273].

В июле 1823 г. Иван Матвеевич заподозрил неладное, почувствовал, что Сергей что‐то от него скрывает. Но отца, по-видимому, удовлетворили объяснения сына, что с ним не произошло «ничего неприятного», что следовало бы скрывать. «Будьте совершенно уверены, – писал сын отцу в июле 1823 г., – что… первым, от кого вы бы узнали всю правду задолго до того, как она дошла бы до вас другими путями, был бы я сам. Ведь помимо удовольствия изливать душу на вашей груди, любезный папенька, где еще я мог бы найти столь полезные советы, как те, что мне подсказывают ваш ум и ваше знание людей, и разве мог бы я испытывать недоверие к вам, который всегда принимал со снисхождением даже признания в моих ошибках?» [ «Ваш покорный сын» 2022, с. 237].

В ноябре 1824 г. Матвей Муравьев-Апостол, охладевший к тайному обществу, сообщал Сергею, что отец, получивший от одного из родственников предостережение относительно существования заговора, запретил ему ездить к брату [Муравьев-Апостол 1950, 210]. Изучая это письмо, исследователи настаивали, что Иван Матвеевич о заговоре знал и «с тревогой следил» за сыновьями, «предостерегал об опасности, боясь арестов и репрессий» [Медведская 1970, с. 11; Эйдельман 1975, с. 194]. Но Матвей, комментируя письмо на следствии, утверждал, что вся история с отцовским предупреждением была им выдумана, чтобы предостеречь брата, а «батюшка» ничего подобного не говорил [МуравьевАпостол 1950, с. 241–242].

Матвею в данном случае можно верить: никаких других документов, свидетельствующих, что «либеральствующий аристократ» до 1826 г. был осведомлен о двойной жизни сыновей, не существует. Между тем, по словам Александра Пушкина, «о заговоре кричали по всем переулкам», не знали о нем только «полиция и правительство» [Пушкин 1928, с. 3]. Впоследствии же выяснилось, что и правительство, и полиция о заговоре тоже знали. Иван Матвеевич, сенатор, постоянно вращавшийся в свете, лично знакомый со многими деятелями тайных обществ и их семьями, не знать о заговоре мог только в том случае, если не хотел о нем знать.

После приговора сенатор искал – и нашел – виновного в гибели детей. Им оказался племянник Никита, сын Михаила Муравьева. До конца 1825 г. отношения между Никитой и «дядюшкой» были вполне родственными: например, в сентябре 1820 г. они вместе отдыхали в Одессе, путешествовали из Одессы в Крым [Муравьев 2000, 143–146]. Мать Никиты, Екатерина Федоровна, воспитала Ипполита Муравьева-Апостола, постоянно принимала у себя братьев и сестер Ипполита, у нее на руках умерла первая жена сенатора.

Никита действительно был первым, рассказавшим Сергею об идее создания тайной политической органищзации [МуравьевАпостол 1927, с. 256]. Однако со стороны Сергея негативной реакции на этот рассказ не последовало. Оба они в итоге стали основателями первого декабристского союза, а впоследствии – на разных этапах – лидерами тайных обществ.

Но в конце 1826 г. Иван Матвеевич сумел довести до сведения приговоренного к длительному каторжному сроку племянника свое негодование. Никита с горечью писал жене, что «дядюшка», который прежде относился к нему «очень дружелюбно», теперь, «должно быть», настроен против него. Оправдываясь, он объяснял: мысль о создании тайного общества «пришла к нам одновременно, и ни один из нас не увлек другого» [Муравьев 2000, 243]. Никита говорил правду: кузены близко дружили, но в делах заговора Сергей Муравьев-Апостол всегда был самостоятелен.

Иван Матвеевич ничего не сделал для того, чтобы катастрофы, случившейся в его семье, не произошло. Эгоизм ослепил его: во второй, главной, конспиративной жизни сыновей для отца места не было – и Никита Муравьев был тут совершенно ни при чем.