Обманчивая нежность в оковах первозданной ненависти

Глава 5 – Правила чужой игры

Мысль о том, чтобы стать пешкой в его игре, становилась невыносимой. Я должна была бежать. Не к клану Белой Сливы, не к другому тирану, а просто прочь. Найти свой собственный путь в этом жестоком мире, который я же и создала.

Чжан Цзяо появлялся лишь изредка, чтобы холодно и лаконично обсудить детали предстоящей миссии. Каждое его слово, каждый взгляд, лишённый эмоций, напоминали мне: я – инструмент. Ценный, но расходный. И как любой инструмент, буду выброшена, как только выполню свою функцию.

План побега созрел в первую же ночь. Решётка была ажурной, кованой – работа искусного мастера, но именно в этом была её слабость. В месте, где два прута сплетались в стилизованный цветок, металл был тоньше. Сердцевина этого железного бутона стала моей мишенью, а инструментом – массивная серебряная заколка для волос, единственная уступка роскоши в этом чёрном ханьфу. Её конец был тупым, но я нашла точильный камень – шершавый гранитный порог у самого основания оконного проёма, где камень кладки выступал на пару сантиметров. Каждый день, притворяясь, что расчёсываюсь у окна, я водила концом заколки по этой неровной поверхности. Металл скрежетал, оставляя на камне серебристые следы, но постепенно конец стал острее, превратившись в подобие шила.

Работа началась. Каждый раз, когда двор внизу затихал, а шаги в коридоре не слышались, я принималась за дело. Я обматывала ладонь полотенцем, чтобы не оставить следов и приглушить звон, упиралась ногами в стену под окном и начинала методично, с равномерным давлением, раскачивать и ударять заколкой в одно и то же место. Тык. Тык. Тык. Звук был глухим, но отдавался в костях, как удары крошечного молота. Через час ладонь немела, плечо горело огнём.

Чтобы заглушить этот ритмичный стук, я пела. Громко, отчаянно, фальшиво – выла в окно всё, что приходило в голову. Моим концертом на потеху невидимым соседям становились искажённые обрывки из другой жизни.

«Всё могло бы быть ина-а-аче!» – голос срывался на визг, а заколка в такт вгрызалась в железо. «Я сошла с ума, искать тебя, искать тебя!» – выла я, пародируя поп-хит, и мысленно представляла, как ищу не любовь, а слабое звено в этой проклятой решётке.

Однажды дверь открылась без стука.

Я замерла на середине дикого воя, заколка мгновенно исчезла в складках рукава, а я прижалась лбом к холодным прутьям, изображая приступ отчаяния.

В комнате стоял Чжан Цзяо. Он не спеша обвёл взглядом убранство, будто проверяя, всё ли на месте, а потом этот тяжёлый, неспешный взгляд остановился на мне.

– Твои концерты, – произнёс он без всякой улыбки, – стали притчей во языцех во всём квартале. Хозяин постоялого двора жалуется, что постояльцы пугаются и просят скидку.

Я не оборачивалась, лишь глухо пробормотала в железо:

– Я уже начала думать, что это твой постоялый двор, ведь тебе прощаются такие концерты. Ты пришел, чтобы насладиться моим репертуаром, сидя в первом ряду?

– Боюсь, что оглохну, если буду находиться рядом слишком долго. Твои концерты прощаются, потому что я постоянный и очень щедрый клиент, а во время твоих концертов щедрый втройне. Я пришёл убедиться, что ты не пытаешься прогрызть решётку зубами, – его шаги были неслышны на ковре. Он остановился в двух шагах сзади. – Это было бы… жалко.

Я почувствовала, как по спине пробежал холодок. Не страх, а ясное, острое понимание: он не верит в моё безумие. Он его допускает, наблюдает, но не верит.

– Зубы для этого слабы, – процедила я, всё ещё глядя в щель между ставнями. – Я просто пою. Или в этом тоже есть преступление?

Он помолчал. В тишине я слышала собственное сердцебиение.

– Пой, если хочешь, – наконец сказал он, и в его голосе послышался оттенок того самого холодного любопытства. – Это безвредно. Для решётки.

Дверь закрылась за ним так же тихо, как и открылась. Я не двигалась, пока звук его шагов не затих в коридоре. Моя ладонь, сжимавшая заколку, была влажной от пота. Он всё видел. Или догадывался. Но почему не остановил? Может, ему было интересно, на что я способна? Или он считал эту затею настолько безнадёжной, что позволил ей быть – в качестве развлечения?

Я разжала пальцы. Заколка блеснула в тусклом свете. Нет. Он не остановил. А значит, я продолжу.

Служанка, принося еду, заставала меня за этим «безумием». Я прятала заколку и заливалась слезами. Она смотрела на меня каменными глазами и молча уходила.

Так прошли дни. Каждый вечер я проверяла плоды своего труда ногтем. Сначала появилась едва заметная царапина, потом – неглубокая бороздка. Металл поддавался.

И однажды, вложив в удар всю силу отчаяния и ярости после его визита, я почувствовала, как металл поддался с едва слышным, сладким хрустом. Не сломался, нет. Но в сердцевине железного цветка теперь зияла тонкая, но явная трещина. Победа пахла озоном и металлической пылью. До свободы оставалось ещё много таких песен. Но первый шаг был сделан. Лёд тронулся. Вернее, железо.

Следующие точки – места соединения прутьев с каменной кладкой – поддались легче. Металл, раз уступив, будто потерял волю к сопротивлению. Я работала уже почти молча, прикрывая скудные звуки покашливанием и шумом сдвигаемой мебели. Ажурный узор стал моей картой, а слабые места – отмеченными на ней переправами.

Когда три основные точки соединения были пробиты, решётка обрела едва заметную, но долгожданную податливость. Она не выпала, нет. Она отошла от стены на ширину ладони вверху, всё ещё держась внизу. Этого было достаточно.

Я действовала быстро. Я просунула голову в образовавшийся зазор, затем – плечи. Я извивалась, как угорь, чувствуя, как железные прутья цепляются за ткань, царапают рёбра. Последний рывок – и я повисла на внешней стороне стены, уцепившись пальцами за тот же ажурный узор, что только что был моей тюрьмой.

Высота была приличной – второй этаж. Но под окном, как я и рассчитывала, шёл деревянный карниз – неотъемлемая часть крыши в стиле доугун, сложная система кронштейнов и выступающих балок. Он был скользким от ночной влаги, но прочным. Я, прижавшись к тёплой черепице, поползла по нему, как ящерица, к месту, где карниз сходился с водосточным жёлобом, выдолбленным из цельного ствола.

Спуск по нему был делом нескольких мучительных минут. Внизу меня ждала не улица, а внутренний двор постоялого двора – замкнутое пространство, окружённое галереями. Я приземлилась в густой тени декоративного бамбука, растущего у стены. Тишина была звенящей. Где-то за стеной слышался храп, доносился запах тлеющих углей из кухни.

Я не стала пробираться через главные ворота – их наверняка сторожили. Вместо этого, крадучись от колонны к колонне, я двинулась вдоль задней стены, к служебному проёму, который заметила ещё из окна. Там, за грудами пустых бочек и корзин, была калитка, ведущая в переулок. Замок на ней был простым, деревянным – больше для вида. Моя заколка, верная соратница, справилась с ним за три тихих щелчка.

И вот он – свободный, тёмный, пахнущий свободой переулок. Я выскользнула в него, не оглядываясь, и растворилась в предрассветном тумане, оставив позади изящную клетку с одиноким, зияющим чёрным цветком в железной решётке.

Но ночной город, в который я так отчаянно рвалась, оказался не союзником, а лишь иной версией той же клетки. Его свобода была иллюзией, нарисованной на грязном холсте узких переулков.

Я сделала всего несколько шагов по скользкой от росы брусчатке, когда из глубокой ниши в стене выползла первая тень. Она не выпрыгнула – именно выползла, бесшумно и плавно, отделившись от общего мрака. Затем шевельнулось что-то справа, у груды пустых корзин. И ещё одно движение – уже сзади, перекрывая путь к калитке.

Трое. Их силуэты в потрёпанной, тёмной одежде были жидкими и невзрачными, словно они не были людьми, а являлись порождением самой ночи, сошедшим со дна городских стоков. Их глаза в темноте не отражали света – плоские и тусклые, как у речных рыб.

И я поняла. Побег был слишком лёгким. Слишком тихим. Чжан Цзяо не просто позволил мне петь. Он позволил мне поверить. А теперь прислал за мной своих псов, чтобы преподать урок.

– Куда путь держишь, сестричка? – просипел один из неизвестных, его голос скрипел, словно ржавые петли заброшенных ворот, и пахнуло из темноты дешёвым рисовым вином и чесноком.

Я едва различала его очертания: сгорбленная, костлявая фигура в коротком, обвисшем халате, одна рука неестественно засунута за пояс. Его лицо тонуло в тени, но я уловила острый, хищный профиль и жидкую бородёнку, колышущуюся в такт словам. Он был похож на ворону, слетевшую с ночной крыши.

Они не похожи на профессиональных наемников. Скорее, напоминают уличных бандитов.

– Ночью по нашему кварталу одна только нечисть да потерянные души гуляют, – продолжил он, делая шаг вперёд. Подошва его стоптанной обуви шлёпнула по мокрому камню. – Ты кто из них? Голодный дух, что рыщет в поисках подачки… или просто глупая пташка, что выпала из гнезда?

Двое других по бокам молча сдвинулись, сужая круг. Один из них был шире в плечах и тяжело дышал, а от второго, самого низкого, доносился едва уловимый звон – возможно, мелкие монеты или ножи, спрятанные в складках одежды.

Я отпрянула, спиной наткнувшись на склизкую, холодную стену. Дороги назад не было. Сердце застучало где-то в горле, отчаянным и глухим набатом. Я рванулась в сторону, в единственный доступный проход – узкую щель между двумя фанзами, заваленную корзинами.

Их смех был не громким и пьяным, а тихим, хищным. Их шаги почти не было слышно – они бежали легко, привыкшими к темноте ногами. Я же спотыкалась о неровности под ногами, о скользкие камни мостовой, чувствуя, как в груди разрывается огненный шар нехватки воздуха.

Я оказалась в крошечном внутреннем дворике, заставленном бочками и полностью отрезанном от мира высокими глухими стенами. Тупик.

Отчаяние придало сил, которых у меня не было. Я вцепилась в шаткий бамбуковый навес, свисавший с одной из стен. Он затрещал, прогнулся, но выдержал. Я вскарабкалась на него, как зверёк, спасающийся от потопа, и перекатилась на низкую, покатую крышу, крытую волнистой керамической черепицей.

– Ох, и резвая же! – раздался снизу одобрительный возглас, и чья-то сильная, костлявая рука с длинными ногтями схватила меня за лодыжку, пытаясь стащить вниз.

Я с диким криком вырвалась, оставив в его захвате клочок ткани и чувствуя, как по коже расползается жгучая ссадина. Не думая, поползла вверх по скату. Черепица была мокрой от ночной влаги и невероятно скользкой. Каждый мой шаг отдавался глухим, зловещим стуком в звенящей тишине. Внизу, справа и слева, зияли узкие, как щели, пропасти между зданиями, уходящие в непроглядную тьму.

Я дошла до самого конька крыши, острая кромка которого впивалась в ладони. Дальше пути не было. Только прыжок на следующую кровлю, через двухметровый провал тьмы. Я замерла на мгновение, собираясь с духом.

И в этот миг под ногой соскользнула плохо закреплённая плитка. Раздался сухой, звонкий щелчок. Мир опрокинулся, потеряв ось. Я не крикнула – весь воздух вышибло из лёгких. Я полетела вниз, в чёрную пасть переулка, видя перед собой лишь быстро приближающиеся очертания нависающего балкона и слыша снизу довольное похрюкивание.

Но падение оборвалось резким, но уверенным рывком. Чьи-то сильные руки поймали меня в объятия, прижали к твёрдой, надежной груди и мягко, почти изящно, развернувшись, поставили на ноги на безопасный участок кровли. Я, вся дрожа, вцепилась в одежду незнакомца, не в силах отпустить, боясь, что это мираж.

Передо мной стоял высокий мужчина в тёмном плаще. Нижнюю часть его лицо скрывала изящная маска. На меня смотрели тёмные, спокойные глаза, в которых отражался лунный свет и моё перепуганное лицо.

– Осторожнее, блуждающая душа, – произнёс он, и его голос был низким, бархатным, с лёгкой насмешливой теплотой. – Небеса ещё не готовы принять такую диковинку.

Внизу бандиты, пошумев и не найдя меня, скрылись. Я стояла, всё ещё дрожа, не отпуская складок его плаща, и чувствовала, как безумное сердцебиение постепенно утихает. На смену страху приходила странная, головокружительная эйфория.

– Я… я вас не знаю, – прошептала я, наконец отпуская его.

– А нужно ли? – в его голосе играла улыбка. – Иногда случайная встреча в ночи – куда ценнее многолетнего знакомства. Эта часть квартала небезопасна…

Минуточку…

– Как вы меня назвали? Блуждающая душа? Вы слышали и видели, как бандиты окружили меня. Почему раньше не вмешались? Я едва не погибла…

Он склонил голову набок, и в его темных глазах мелькнуло что-то, напоминающее холодное любопытство.

– Видимо, благодарности от тебя не дождешься. Жаль. – Он сделал паузу, давая словам повиснуть в сыром ночном воздухе. – А наблюдение было… познавательным. Твоя ловкость, с которой ты скакала по крышам, как испуганная ящерица…

– Благодарности? – я попыталась выдернуть руку, но его пальцы сомкнулись плотнее, а под ногами снова скользнула сырая черепица. – Вы… вы наблюдали?! Как на представлении в театре, пока я…

Мой голос сорвался в шепот от ярости. Я отшатнулась, забыв про осторожность, и нога поехала по мокрому склону крыши. Сердце упало где-то внизу, но прежде чем я успела рухнуть в темноту, его рука вновь обвила мой стан, резко и без усилия притянув к себе.

– …пока я отбивалась от них? – дошипела я уже в нескольких дюймах от его лица, чувствуя, как от его хватки по спине бегут мурашки. – Поздравляю с отменным вкусом. Предпочитаете кровавые пьесы с участием натуры? Или вам просто нравится, когда актёры по-настоящему рискуют шеей?

Он не ответил сразу. Его глаза в темноте казались бездонными, но в них мелькнуло что-то, что я не могла расшифровать – не насмешка, а скорее… усталое понимание.

– Риск – неотъемлемая часть представления, – произнёс он наконец, и его голос утратил бархатную насмешливость, став почти обыденным. – Но я не мог допустить гибели главной актрисы в первом акте. Особенно если у неё такой многообещающий талант к… импровизации.

Он разжал пальцы, но не отпустил меня полностью. Его рука скользнула вниз, и он мягко, но неотвратимо взял меня за локоть, повернув к гребню крыши.

– Теперь – тихо и смотри под ноги. Эта черепица старше нас обоих и не любит суеты.

Он повёл меня по скользкому скату так уверенно, будто шёл по парадной лестнице в собственном доме. Его шаги были грациозными и бесшумными, он обходил треснувшие плитки и рыхлую известь, без слов указывая мне самый безопасный путь. Мы спустились не по фасаду, а в обратную сторону, во внутренний дворик – по цепочке почти невидимых потайных лесенок, карнизов и уступов, которые, казалось, знал только он.

– Твой дом? – спросил он прямо, без предисловий.

Я сжала кулаки под широкими рукавами.

– Дома… нет. – Признание вырвалось скупое, горькое. – Будет достаточно, если вы просто выведете меня за городские ворота.

Он тихо фыркнул – не смех, а короткий выдох, полный скепсиса.

– Ворота заперты на засов с заката. Охрана у них не для красоты. – Он помедлил, оценивая меня взглядом. – Могу проводить тебя до постоялого двора у Северных ворот. Он стоит за углом от стражи. Утром, когда откроют, сможешь уйти первой же партией торговцев.

Это было не предложение. Это был констатация единственно возможного варианта. Он уже повернулся, давая понять, что разговор окончен.

Я всего лишь на мгновение задумалась. Ночь на улице, окружённая тремя загадочными тенями, или укрыться под его странным, но пока что спасительным покровительством до рассвета? Решение было очевидным, несмотря на то, что все инстинкты вопили об опасности.

– Хорошо, – тихо согласилась я, делая шаг за ним. – До постоялого двора.

Незнакомец вёл меня лабиринтом переулков, таких узких, что звёзд не было видно, только полоска чёрного неба между островерхими крышами. Я шла за ним, одурманенная адреналином и неожиданным спасением, ломая голову.

Кто он? Я не писала такого персонажа. Его манера говорить, эта лёгкая, почти театральная галантность… Это не в моём стиле. Неужели этот мир… живёт своей собственной жизнью? Порождает тех, о ком я и понятия не имела? Мысль была одновременно пугающей и освобождающей.

– Ты не отсюда, – произнёс незнакомец спустя долгие минуты молчания.

Я промолчала, глотая ком в горле. Сказать правду? Он счёл бы меня безумной.

– Не хочешь отвечать? – он не обернулся, но его плечи слегка поднялись, будто в усмешке. – Не сбежала ли ты от родителей? Или, может быть, от мужа?

– Ни от кого не сбежала, – выпалила я, и голос прозвучал резче, чем я хотела. – Я… просто приехала сюда. Начать всё с чистого листа. А в первую же ночь чуть не закончила его в грязном переулке. Идеальное начало.

– Мир часто бывает жесток к тем, кто ищет свой путь, – произнёс он, и в его бархатном голосе прозвучала неподдельная, глубокая грусть.

Я просто хочу быть свободной, – чуть не сорвалось с моих губ. – Хочу сама решать, куда идти. И не бояться, что любой, даже самый осторожный шаг может стать последним.

Мы вышли к неприметному, но опрятному постоялому двору «Ветвистая Слива». Он был куда проще «Серебряного Лотоса».

– Здесь тебя не найдут. Скажи госпоже Хуа, что Цзинь Сэ привел тебя. Она не станет задавать вопросов.

– Спасибо вам. Я… я не знаю, как отблагодарить.

Он слегка склонил голову, и маска скрыла его выражение.

– Остаться в живых. И быть осторожнее в выборе союзников. Не все, кто предлагает кров, ищут твоего благополучия. Ступай.

Он растворился в тени, прежде чем я успела что-то сказать. Я глубоко вздохнула, ощущая на губах солёный привкус ночной влаги, страха и этой странной, горькой свободы.

Госпожа Хуа, хозяйка постоялого двора, появилась словно из-под земли – молчаливая, полная, с лицом, неподвижным, как маска. Она не задала ни одного вопроса, лишь молча провела меня по тёмному коридору и открыла дверь в комнату.

Она была маленькой и пахла пылью и старой древесиной. Единственный луч лунного света падал из высокого, узкого окна, выхватывая из темноты грубые стены и простую деревянную кровать.

В тени застыла одинокая фигура мужчины, которая казалась высеченной из окружающей тьмы. Он стоял неподвижно, сложив за спиной длинные пальцы.