Наблюдатель

***

Тем, кто дорог, тем, кто рядом, тем, кого я потерял.

Пролог

Как понять, что ты истощён, устал, и что твоя жизнь в какой-то момент свернула не туда? Кто-то скажет, что это очевидно. Но если вы всё же слегка запутались, то вот вам два основных критерия того, что с этой жизнью вы, как и я, немножечко облажались:

1. Вы мечтаете, что мир рухнет. Каждый день, каждую свободную минуту вы воображаете, что наступил апокалипсис. Неважно, какой – зомби, наводнение, нашествие пришельцев. И это не суицидальные мысли. На самом деле вы просто желаете, чтобы ваша привычная жизнь подошла к концу, чтобы всё изменилось без приложения каких-либо усилий.

2. Вы мечтаете, чтобы мир рухнул, но только не сейчас. Звучит парадоксально, но что поделать. Просто сейчас вы слишком заняты – сдача этапа на работе, ужин с родственниками, или вам элементарно нужно в туалет. Поэтому сейчас не время – через час, завтра, послезавтра, но не сейчас. Вы жаждете апокалипсиса, но у вас элементарно нет на него времени, потому что вы слишком заняты вашей дерьмовой жизнью.

Так я и влачил своё жалкое существование, надеясь, что миру, в котором я существую, придёт конец, и всё изменится. Социальные установки и ценности исчезнут, и я больше не буду должен добиться определённых вещей к определённому времени. Этого давления на моих плечах, что я ощущаю каждый день, больше не будет. При этом в жизни после апокалипсиса я всегда желал стать кем-то важным, сильным и обязательно спасти всех своих родных. Я хотел отказаться от всех существующих социальных ценностей, но тем не менее даже в собственных мечтах не мог отбросить абсолютно всё.

Эта история – моё покаяние, история того, как мир действительно рухнул. И я всё никак не могу перестать думать, что, может, просто может, это всё случилось из-за меня и таких же жалких неудачников, как я, которые каждый день молились, чтобы конец света наконец настал. Возможно, бог всё же услышал наши молитвы.

Глава 1. Воспоминания о прошлой жизни

Представьте, что оказались на смертном одре, и вас спросили, была ли ваша жизнь счастливой, – что бы вы ответили? Конечно, такой вопрос слишком категоричен: никто не может быть постоянно счастлив или несчастен. Да и сами эти определения лишь формально являются антонимами – в жизни всё несколько сложнее. И всё же, если бы вопрос стоял именно таким образом и нужно было ответить лишь «да» или «нет», что бы вы выбрали?

Наверное, многие люди ответили бы «да», даже несмотря на все сложности и горести, которые им пришлось пережить. Время – удивительная вещь, оно стирает отдельные события и эмоции, оставляя в памяти лишь общие ощущения от прожитой жизни. Все наши взлёты и падения усредняются до одного базового уровня, который и становится нормой. И даже если эта норма оказывается довольно низкой, прожитые годы делают её привычной, делают её границей, разделяющей то, что каждый из нас принимает за счастье и несчастье.

Моя жизнь была счастливой.

В ней были люди, которых я любил, и работа, что приносила стабильность и позволяла ощущать свою значимость. В ней были путешествия, тёплые семейные посиделки и шумные встречи с друзьями. В ней были волшебные снегопады, разноцветная опадающая листва, набухающие почки деревьев и стрекот сверчков. В ней были виниловые пластинки, ароматный кофе, заваренный на воронке, и шерстяные носки. В ней были книги, стоящие на полках, загромождающие стол, скапливающиеся стопками на подоконниках и на полу, – книги, полные приключений, удивительных миров, завораживающих мыслей и чистых эмоций.

Моя жизнь была счастливой… но большую часть времени в ней я этого не ощущал.

Я был разочарован реальностью, так отличавшейся от книг, в которых всегда что-то происходило, в которых одни события сменялись другими, и жизнь казалась красочней, чем она есть на самом деле. Я ощущал себя бесконечно чужим среди людей, которые всё ещё были способны восхищаться такой рутинной жизнью. Я стал думать, что интересоваться окружающим миром, удивляться и радоваться обыденным вещам – это способность, с которой каждый из нас рождается и которой мне просто не досталось. Меня угнетало общество, диктующее, чего я должен хотеть и чего должен добиться, типа: купить собственное жильё, жениться и завести семью с кучей ребятни. И дело не в том, что я этого совсем не хотел, – просто за всеми «должен» я уже не знал, чего на самом деле хотел.

Благо, взрослым вовсе необязательно чего-то хотеть – мы можем просто жить. И я просто жил, даже если моя жизнь и не была полна событий и впечатлений, даже если я не испытывал ярких эмоций, не имел жгучих желаний. Иногда радоваться, иногда печалиться, находить что-то интересным и делиться этими тихими эмоциями с близкими людьми уже представлялось мне вполне достаточным. Большего от жизни я и не надеялся получить.

Вот только… когда же это началось? Когда вместо того, чтобы жить свою тихую счастливую жизнь, я стал утопать в иллюзиях, где реальному миру, в котором я существую, пришёл конец?

Глава 2. О муравьях и людях

Муравьи живут в двухмерном мире. Не совсем правда – всё же мы все существуем в одной вселенной. Но их чувства способны воспринимать лишь двухмерную реальность. Если на лист белой бумаги посадить муравья и нарисовать на нём линию, то он никогда её не пересечёт. Муравей мог бы сделать это с лёгкостью, но для него эта линия кажется непреодолимой преградой. Если бы он только мог осознать ограниченность своих чувств.

Но как муравью понять, что мир несколько сложнее, чем он способен его воспринимать? Гипотетически он мог бы нарисовать очень большой треугольник, измерить его стороны и понять, что теорема Пифагора не работает. Но зачем ему это делать, если все двухмерные законы, которые он использует для описания окружающего мира, хорошо работают? Когда же муравей задумается о том, что реальность, возможно, несколько сложнее, чем он мог себе представить? Быть может, когда в его мире появится маленький мальчик в шортиках в рубчик, который придёт к его дому с палочкой в руках и разворошит его к чертям? Муравьи придут в ужас и нарекут этот день судным, а самого мальчика – катастрофой. Они отстроят свой дом заново и будут надеяться, что такого больше не повторится. Возможно, даже появится новая вера, и некоторые нарекут мальчика богом, будут ему поклоняться и делать жертвоприношения. Но мальчик приехал в деревню к бабушке на всё лето, и он вернётся ещё не раз. Муравьям придётся пересмотреть все фундаментальные законы, в которых они были так уверены, которые воспроизводились сотни и тысячи раз. Они будут искать новые закономерности, а когда не найдут их, введут понятие хаоса. Возможно, в попытках предсказать катастрофу, муравьи введут понятие вероятности. Возможно, в попытках рассчитать эту вероятность, муравьи введут новые переменные, искусственно повысят размерность системы и напишут новые законы. Возможно, их вычисления будут весьма точны, но вот только катастрофу это никак не остановит. В конце концов, лето пройдёт, мальчик вернётся в город к родителям и пойдёт в школу. Эра хаоса закончится. Тогда будут ли муравьи рады, что катастрофа ушла безвозвратно? Или же они будут огорчены, ведь им никогда не будет дано понять её природу?

Люди живут в трёхмерном мире. Не совсем правда – всё же мы все существуем в одной вселенной. Но наши чувства способны воспринимать лишь трёхмерную реальность. Это означает, что, зная законы движения и три координаты объекта в начальный момент времени, мы можем однозначно определить его положение в любой другой момент. Это работает лишь в очень узких рамках классического мира. Если мы поднимемся на уровень выше, на уровень макрокосмоса, или спустимся ниже – на квантовый уровень, – то увидим, что законы классической физики перестают работать.

Элементарные частицы существуют в 10- или 11-мерном пространстве-времени (но это не точно). И согласно принципу неопределённости, мы никогда не сможем описать эту систему полностью, чтобы предсказать состояние, в котором она окажется в следующий момент времени. У нас есть лишь вероятности.

Глава 3. Апокалипсис

Этот день начался с кружки чёрного ароматного кофе, заваренного на воронке, и песни Let Down, проигрываемой на пластинке. Можно было бы включить музыку и с телефона – ведь я не особый ценитель, – но нюансы создают атмосферу. А это очень важно, если, конечно, вы не хотите скатиться на самое дно безрадостной ямы под названием «депрессия».

Был вторник – один из тех дней, когда мне не нужно на работу с самого утра. У меня их две: одна – академическая, где я занимаюсь наукой и читаю спецкурс студентам по разработке лекарственных препаратов, а вторая – коммерческая. Лишь наукой прокормить себя тяжело, поэтому я подрабатываю в стартапе своего университетского приятеля, который занимается поиском лигандов к бета-амилоидным бляшкам. В общем, к 9 утра мне нужно быть только по понедельникам и средам в универе к парам студентов, в остальное же время мой график довольно свободный. Поэтому с утра по вторникам и четвергам я предпочитаю заезжать в один боулдеринговый зал часа на два-три, а уже потом отправляться в универ. Я мог бы работать и из дома, но сидеть целый день в четырёх стенах угнетает. Был январь, у студентов сессия, и мой график стал ещё свободнее. Но привычки, как и нюансы, удерживают на плаву, а потому я, по-прежнему, придерживался своего плана: отправиться в зал, а потом в лабораторию.

Небо было серым, впрочем, как и всё вокруг. Снег превратился в грязное месиво от того, что температура была в районе нуля. Однако раскачивающиеся за окном голые ветки деревьев подсказывали, что всё же стоит надеть зимнюю куртку, потому что ветер будет пронизывать до костей.

Я собрал сумку и вышел из дома. Снаружи, как и предполагалось, было отвратительно, спасала лишь всё та же песня, проигрываемая на повторе, но уже в наушниках. Каково эмоциональное состояние человека, если наиболее прослушиваемый трек в плейлисте за последний месяц – это Let Down? Ну, в целом удовлетворительное. Такая музыка мне кажется скорее меланхоличной, гипнотизирующей, в ней хочется раствориться.

Я достал из кармана самокрутку, которую скрутил, пока пил кофе, и закурил. Я курю уже лет семь, как только съехал от родителей. Пару лет назад знакомая предложила попробовать табак, и с тех пор обычные сигареты на вкус кажутся бумагой – так я и подсел на самокрутки. Хотя обычные сигареты у меня тоже всегда есть с собой в рюкзаке. Иногда не успеваешь накрутить заранее, а делать это на улице не особо удобно.

Есть ли у меня зависимость? Пожалуй, да, но, честно говоря, я ни разу в жизни не пытался бросать, чтобы понять, насколько она серьезна. У меня есть привычка курить, пока я куда-то иду, например, от дома до метро или от метро до работы. Если я нахожусь дома весь день, то, скорее всего, даже не выйду покурить. Многим моим знакомым это кажется странным, и они считают, что зависимости как таковой у меня нет. Но они ошибаются, просто моя зависимость несколько иного характера – сигареты стимулируют воображение. Я не помню, когда это началось, но каждый раз, когда я ничем не занят – не работаю, не смотрю сериалы, не читаю книгу, – в моей голове рождаются фантазийные миры, и они гораздо притягательнее реальности.

Я ехал на скалодром, который находится всего в паре станций от универа, планируя после лазания на пару часов туда заглянуть. Зал от метро тоже располагался довольно близко, минут пять-семь ходьбы. Но для того, чтобы до него добраться, необходимо сначала спуститься по трём лестничным пролётам к реке, перейти небольшой мост, а затем снова подняться. Весьма утомительно, особенно когда накрапывающий дождь замерзает, образуя корку льда под ногами. Я шёл очень аккуратно, держась одной рукой за перила, а в другой была сигарета. Курить на подъёме тяжело, но это меня никогда не останавливало. Честно сказать, жизнь – ужасно несправедливая штука: я хожу на боулдеринг два-три раза в неделю, то есть регулярно занимаюсь спортом, но вот подниматься всё равно тяжко. Лестница наверх, в сторону зала, отличалась от той, по которой я только что спускался – каждая ступенька была пологой и шириной чуть больше метра. С одной стороны, идти по ним легче, но, опять же, когда они не покрыты льдом.

Уже на последнем лестничном пролёте в небе возникла яркая вспышка, которую в дальнейшем так и назовут – Вспышка, но уже с заглавной буквы. Мир на секунду исчез, всё заволокло белым, я потерял сознание, и начался апокалипсис.

Глава 4. Начало конца

Я очнулся в небольшой лужице крови. Судя по всему, меня ею вырвало, потому что видимых травм я не обнаружил, а во рту стоял отвратительный привкус металла. Ничего не болело, но немного кружилась голова. Я достал телефон, чтобы проверить время, – прошло примерно полчаса. Точнее было сказать сложно, поскольку я не проверял его до этого. Вокруг никого не было, в голове гудело, отчего окружающий мир заволокла звенящая тишина. Я медленно поднялся, опираясь на перила, и пытался осознать, что же произошло. Честно признаться, в тот момент я подумал, что мне просто стало плохо и вспышка света мне привиделась. Возможно, я думал о чём-то ещё, но моя голова на тот момент была несколько ватной, поэтому сейчас уже и не вспомнить.

Но одно могу сказать наверняка: в ней не осталось ни единой мысли в тот момент, когда я увидел небольшой объект, повисший в воздухе в паре метров от меня. Похожий то ли на кристалл, то ли на цветок, он имел сложную симметричную форму с множеством полупрозрачных переплетающихся поверхностей и дыр. И этот цветок не был застывшим. Он сиял, переливаясь разноцветными красками, и дышал – разворачивался и снова сворачивался, изменяя свою форму и искривляя пространство вокруг, которое затягивалось, скручивалось и выгибалось, следуя за его изменениями. Мне вдруг стало нестерпимо интересно, что же случится, если я до него дотронусь.

Забавно: когда смотришь ужастики, то всегда осуждаешь их героев за то, как нелогично они себя ведут. «Уж я бы точно не стал открывать дверь, если бы в неё позвонил незнакомец посреди ночи с топором и в балаклаве», – наверняка и вы хоть раз думали нечто подобное при просмотре такого кино. Но ведь герои не знают, что живут в ужастике. Хотя в любом случае не стоит открывать дверь незнакомцам, особенно если на них маска, а в руках ружьё. И даже если у них ничего из этого нет, лучше всё же не открывать. Ну или хотя бы не сразу и не посреди ночи. А ещё лучше не протягивать руки к неясного происхождения субстанциям, которые потенциально могут быть опасными. И тут я впервые задумался: «Интересно, а какой жанр у моей жизни?»

Стоило мне протянуть руку к этому маленькому монстру, как он словно что-то почувствовал, заволновался и стал менять форму вдвое быстрее, а потом неожиданно замер, отпуская пространство из своих цепких лапок. Он слегка расширялся и сужался, совершая небольшие колебания, отчего воздух вокруг него дрожал. И я вдруг почувствовал слабое покалывание на кончиках пальцев. Онемение медленно распространялось, затронув сначала все пальцы целиком, а потом перейдя и на ладонь. Но ещё до того, как лёгкое покалывание переросло в неприятное и болезненное ощущение, монстр исчез, схлопнувшись в одну точку.

Ещё некоторое время я так и стоял с протянутой рукой, пытаясь осознать произошедшее. Может, я просто ударился головой, когда упал в обморок, и всё это было лишь галлюцинацией? Но на этот раз происходящее не было апломбом моей фантазии. Я осознал это, когда звон в ушах начал отступать, и до меня стали доходить окружающие звуки, и я услышал, как рушится мир.

Глава 5. Звуки умирающего мира

Существует ли звук, который вызывает у вас страх? Возможно, нет. А может, вы просто не осознаёте, что есть те, что вызывают удушающее чувство из тошноты и паники. Для меня это сирена скорой помощи. Насколько я себя помню, этот звук всегда вызывал у меня неприятное чувство, которое лишь обострилось в подростковом возрасте, когда заболел отец.

У него был рак лёгких. Сначала всё было неплохо, но лечение, по-видимому, не особо ему помогло, и пошли метастазы: в печень, в кости, в голову. Уже в конце ему часто становилось плохо, и скорая к нам наведывалась минимум раз в неделю. Иногда его увозили, и тогда с ним уезжала мать, а мы с сестрой оставались дома одни. Мы сидели с ней вдвоём в тишине и просто надеялись, что он вернётся, хотя уже прекрасно осознавали, что рано или поздно случится то, чего мы боялись больше всего.

Каждый раз, когда вызывали скорую, я перебирался в кровать Мари, брал её за руку, и мы просто тихо сидели. Не знаю, кому из нас было страшнее, но мне казалось, что именно она успокаивала меня. Мы жили на втором этаже, кровать Мари стояла под окном, выходящим во двор к тому месту, куда подъезжала машина скорой. Была осень, батареи нещадно топили, и это чёртово окно всегда было открыто на проветривание. Скорую помощь было слышно ещё с перекрёстка, она притормаживала и заворачивала во двор. Мне было интересно, почему они не гасят сирену заранее, ведь во дворе им уже никто не мешает проезду. Но сирена замолкала лишь тогда, когда отключался двигатель. Тогда было слышно, как хлопают двери машины, и спустя минуту раздавался звонок домофона.

И хотя то, что я слышал сейчас, не было сиреной скорой помощи, ассоциация возникала сама собой, поскольку и эти звуки вызывали внутри непреодолимый ужас. Где-то вдалеке кричали люди. Сначала до меня доносились лишь единичные, слабые возгласы. Я слышал, как что-то вдалеке рушится, и криков становилось больше, и они были всё надрывнее и громче. Я не знаю, сколько я простоял так, прислушиваясь к этому хаосу. Секунды? Минуты? Точно не часы, иначе катастрофа настигла бы и меня. В тот момент, когда я опомнился, ноги уже сами несли меня в укрытие. Я влетел в боулдеринговый зал, находившийся на четвертом этаже промышленного здания. У административной стойки стояла белая, как полотно, девушка – взрывы и крики уже доходили даже сюда. Мир погибал и делал это чертовски громко.

В зале практически никого не было – немногие ходят на боулдеринг по утрам в будние дни, а те пара посетителей, что, как и я, всё же пришли полазать, прилипли к окну. Потолки здесь были метров десять, и всю стену, выходящую на трассу, занимало окно. На ватных ногах, всё ещё тяжело дыша от бега, я подошёл к нему и уже не только слышал, но и видел, как рушится мир.

Глава 6. Где живёт горе

На самом деле издалека не особо можно было и разобрать, что происходило. Деревья и другие дома скрывали проезжую часть. Но в целом можно было догадаться, что это не просто пара автокатастроф. Чёрные дымовые столбы поднимались в разных местах, вдалеке можно было увидеть пару горящих домов, слышались всё новые взрывы.

– Это… началась война? – первой голос подала миловидная молодая женщина, на вид лет тридцати. Я часто встречал её здесь по утрам.

– Невозможно, – ей ответил молодой мужчина, примерно моего возраста. Его я тоже видел раньше. Мистер «Я знаю всё на свете» – так я прозвал его, поскольку он частенько поучал новичков, как им стоит и как не стоит лазать.

Вообще, по утрам в будние дни в зал, как правило, ходят одни и те же лица, поэтому они все были мне знакомы. Мы даже перекидывались с ними парой фраз, обсуждая, как лезть ту или иную трассу. Но мы не были сколь-нибудь близки, и я даже не знал их имён.

– Даже если бы началась война, с чего ей быть здесь, в столице, в городе, что далеко от границы? – продолжил мистер «Я знаю всё на свете». – Наши хорошо следят за воздушным пространством, да и в небе ничего не видно – ни самолётов, ни их следов.

– Массовый теракт? – это предположение прозвучало уже от леди-администратора, которая, видимо, несколько отошла от шока и тоже решила подойти посмотреть на происходящее за окном.

Эта идея уже не была столь резво опровергнута всезнающим мастером, однако в итоге он выдал лишь фразу:

– Что бы это ни было, это точно происходит с земли.

– Думаю, нам стоит закрыть дверь, – сказал я. – Если кто-то будет искать здесь укрытие, мы всегда сможем их впустить.

С этим никто спорить не стал, и, лишь кивнув в ответ, леди-администратор отправилась к выходу.

Мы постояли в прострации ещё какое-то время, глядя в окно. Потом стало понятно, что ситуация быстро не разрешится, и ребята полезли в телефоны. Я тоже проверил новостную ленту, но пока никакой информации по этому поводу не было. Я впервые задался вопросом о том, как быстро публикуются новости после происшествия. В тот момент, когда я собирался набрать сестре, от неё пришёл входящий звонок.

– Я… я, кажется, убила его, – раздался в трубке панический голос.

– Что? Повтори ещё раз, я тебя не расслышал. – На самом деле я всё хорошо услышал, вот только это явно был не разговор для чужих ушей, поэтому я быстро сменил свою локацию на мужскую раздевалку.

– Я говорю, что убила его! Убила! – плакала Мари.

– Тихо… тихо, успокойся, – проверяя туалетные кабинки в мужской раздевалке, тянул я время и, лишь убедившись, что вокруг никого нет, продолжил: – Что случилось? Кого ты убила?

– Дена! Я убила Дена!

– …

Ден – это её муж, мой шурин.

– Макс? – уже не крича, но всё ещё со слезами в голосе, позвала меня Мари. – Макс, ты тут?

– Да-да, я… я тут, – опомнившись от шока, проговорил я. – Что случилось, Мар?

– Я… я… – начала она, но подступавшая истерика не давала ей вымолвить и слова.

– Тихо… Дыши, давай, вдох-выдох, вдох-выдох… Мар, где Софа?

Соня – её двухлетняя дочь, моя племянница.

– Она… она – в комнате, в кроватке… Макс, Дена… я…

Чтобы понять, что происходило, мне нужно было сначала успокоить Мари. Вспоминая сейчас, я могу сказать, что, наверное, именно в тот момент я почувствовал приближающийся конец света. Мари всегда была сильной. Когда надо мной издевались в школе, сестра защищала меня как львица, не страшась ни синяков, ни царапин. Когда умер отец, несмотря на то, что ей ещё не исполнилось и восемнадцати, она организовала все похороны. Когда в студенческие годы я сел за руль пьяным и попал в аварию, именно Мари урегулировала все проблемы. Моим супергероем всегда была старшая сестра, поэтому, слыша её отчаяние, я чувствовал, как земля уходит из-под ног.

– Мар, послушай меня, помнишь, как в детстве, когда мне было тяжело о чём-либо рассказывать, ты говорила мне представить, что это лишь история, которая случилась не со мной?

– Макс, сейчас…

– Давай, Мар… пожалуйста. – Я чувствовал, что ещё немного, и успокаивать уже придётся меня. – Закрой глаза и расскажи мне… как будто читаешь историю.

– Это плохая история, – плакала она.

– Тогда расскажи плохую.

– …

– Я тут.

– …

– Мар, я тут.

– Ты видел вспышку в небе? – начала она.

– Да, я был на улице и потерял сознание, но сейчас уже всё нормально. А ты?

– Я почувствовала головную боль, сильную, словно голова вот-вот взорвётся, – тараторила она. – Софа начала плакать, видимо, тоже что-то ощутила. Я пошла её успокаивать, и тогда услышала аварию. Ты знаешь, у неё в комнате окна выходят на дорогу. Я сразу поняла, что что-то случилось, и стала звонить Дену. Он… он…

– Всё в порядке, я тут, я слушаю тебя.

Я не знаю, сколько мы говорили. Рассказ Мари прерывался множество раз. Она плакала, задыхалась, кричала. И, сидя на полу в мужской раздевалке, облокотившись на стену, я чувствовал всю её боль, чувствовал, что задыхаюсь сам, чувствовал, что умираю вместе с ней.

Мари была в декрете и сидела с ребёнком. Ден работал в основном на удалёнке, но пару раз в неделю ездил в офис. Когда случилась Вспышка, он как раз направлялся на работу. По-видимому, ему удалось избежать аварии. Затем он связался с Мари и отправился домой. Мне неизвестно, что он встретил в дороге, выходил ли из машины. Мари рассказывала, что, когда он вернулся, то выглядел очень плохо: лицо – белое как полотно, пот катился градом. Очевидные признаки мутации… очевидные сейчас, но не тогда.

Моя сестра стала свидетелем того, как её муж превращается в монстра. Не уверен, уместно ли такое сказать, но ей повезло, что Ден не мутировал в нечто опасное, иначе у неё не было бы и шанса выжить. Но, с другой стороны, и для него смертельной эта мутация не оказалась. Ей пришлось его убить.

– Макс, что мне делать? – уже не плача, спросила она.

Я должен был поддержать, утешить её. Но как? Что я мог сказать? «Мне очень жаль»? «Ты правильно поступила»? «Ты – молодец»?

– Мар, – тихо начал я, – кажется, Софа плачет.

– …

Я слышал, как она поднимается, её шаги, как открывается дверь детской, и плач становится громче. Мари не положила трубку, и я не мог этого сделать. Я просто сидел и слушал, как Мари напевает колыбельную малышке. Эту колыбельную в детстве нам с ней всегда пела мама.