Наблюдатель

Глава 13. Спасение мира

Безопасная зона располагалась на западе Москвы. Вертолёт высаживал выживших на обширной автомобильной площадке, и в четырёхэтажном здании рядом с ней был организован приёмный пункт для эвакуированных людей, где я и нашёл сестру. После недолгого опроса военных, который заключался в установлении наших личностей, нам выделили временное жильё – евродвушку в одном из многоквартирных домов этого района. В прежде набитой битком Москве вдруг оказалось много свободной жилплощади.

Если вы думаете, что теперь наша жизнь потекла стремительно, то это не так. В основном мы так и продолжали сидеть взаперти, поменялась только локация и окружение. Спустя несколько дней нам было велено сначала посетить местное отделение полиции для выдачи новых документов и внесения в реестр выживших, а затем в административный отдел для назначения работы. Мир был разрушен, производство встало, и для выживания нужны были не аналитики, а те, кто будет таскать кирпичи и копать землю.

Нам наконец удалось выяснить, что случилось с мамой. В результате Вспышки многие погибли; это были в основном пожилые люди или те, чьё здоровье было ослаблено какой-либо болезнью. Интересным оказалось то, что дети и подростки практически не ощутили какого-либо дискомфорта. Вселенная просто устроила нам чистку, естественный отбор, избавилась от слабых и немощных – лишних для неё людей. «Лишних» – эпитет, который становится отвратительным и ужасающим, когда перестаёт быть обезличенным. Почему моя мама должна была стать лишней для этого мира?

Наверное, мы с Мари уже ожидали такого исхода. Мы гнали от себя эти мысли, убеждали себя, что мама просто не имела возможности с нами связаться, но где-то в глубине, на задворках сознания, мы знали. Что чувствуешь, когда получаешь известие о смерти родного человека? Боль, горе, злость? Наверное, администратор, что проверял списки погибших, видел все варианты проявления этих эмоций. Наверное, для него это не было открытием, но я только в тот день узнал, как выглядит самая страшная, самая печальная реакция на потерю.

– Спасибо за уделенное время, – сказала Мари после недолгой паузы.

Она взяла малышку на руки и тихо направилась к выходу. Пару секунд я не мог пошевелиться и, как отупелый, просто смотрел ей вслед. В конце концов Мари обернулась и позвала меня.

– Хорошего дня, – бросил я администратору и последовал за сестрой.

Медленно пересекая площадь у здания администрации, мы шли в тишине, но я молчал, потому что боялся, а Мари – потому что ей нечего было сказать. После потери близкого человека в месте, где были воспоминания о нём и любовь к нему, образуется пустота. Кто-то заполняет её печалью, кто-то злостью – нам просто нужно хоть что-то вместо того, что мы потеряли. Но есть люди, которые, возможно, уже не раз сталкивались с потерей, и которые выбирают не заполнять свою пустоту ничем. Это не отчаяние, потому что даже отчаяние – эмоция, которая появляется, когда вам кажется, будто терять уже нечего. Пустота же, в свою очередь, – это отсутствие эмоций. И люди, что выбирают не заполнять ничем свою пустоту, просто поняли, что для того, чтобы жить, не нужно быть живыми. Они просто существуют ради тех, кому они всё ещё нужны.

Я шёл за Мари, крепко держащей в руках ребёнка, и гадал, есть ли у меня ещё шанс вернуть её обратно. Я искал ответ, а она тем временем уходила всё дальше, и мне казалось, что ещё пара шагов – и я лишусь её навсегда. Я должен был её остановить, но как…?!

Не найдя лучшего варианта, я решил просто сесть посреди заснеженной площади и расплакаться в голос. Я знал, что выгляжу глупо – взрослый мужик, а ревёт словно дитя. Но это было моим последним оружием: если Мари не собиралась заполнять свою пустоту сама, то это стоило сделать мне. Ну или хотя бы попытаться.

Эмоции заразительны, и первыми поддаются дети. Софа подхватила мой настрой практически мгновенно, и вот уже мы вдвоём надрывались как могли, привлекая взгляды немногочисленных прохожих, которые, на самом деле, не особо-то и обращали на нас внимание. В нынешней ситуации удивительнее было бы увидеть на улице человека, смеющегося в голос, нежели плачущего. Мари попыталась успокоить малышку, но вскоре поняла, что это невозможно, пока надрываюсь я.

– Какого чёрта ты ревёшь?! – воскликнула она.

– Мне больно, вот и реву! А почему ты не ревёшь?

– Совсем мозгами тронулся?! Соник из-за тебя тоже орёт!

Поставив плачущего ребёнка на землю, в попытке вразумить нерадивого брата, Мари стала бить меня по спине и кричать, чтобы я прекратил реветь.

– Не бей меня, мне больно!

– Больно тебе?! Больно?! – кричала она и била ещё сильнее. – А кому не больно?! Думаешь, мне не больно?!

– Тогда почему ты не плачешь? – кричал я ей в ответ.

– И что тогда?! Будем просто сидеть и реветь все вместе, пока не сдохнем?! Я же стараюсь… стараюсь как могу! Почему же… почему ты не можешь помочь мне хоть немного?!

Я должен был поговорить с ней раньше – спросить, как жила эти два месяца, что чувствует. Чтобы заботиться о малышке, Мари слишком рано пришлось закрыть рану под названием Ден. Я должен был вскрыть её, выпустить гной и дать нормально зажить. Но мне было невыносимо видеть её боль, и я притворился, что всё в порядке. Лишь сейчас, когда Мари уже просто решила избавиться от гниющей конечности, я осознал, что натворил.

– Ты не нужна мне, чтобы жить.

– … – Услышав это, сестра даже перестала меня бить.

– Я могу жить без тебя.

– Что… что ты сейчас сказал? – осев на землю рядом со мной, пролепетала она.

– И о Софе я позабочусь. Мы сможем жить и без тебя!

– …

– Не нужно жить ради нас!

– …

– Если больно, то просто плачь!

– Плачь?! Позабочусь?! – воскликнула Мари и снова начала меня бить. – О себе позаботься, балбес! Неблагодарный мальчишка! Дурак! Без кого ты там жить сможешь?!

– А-а! Не бей меня, мне больно! – кричал я.

– Терпи, потому что мне тоже больно! – кричала Мари в ответ.

– Это же ты меня бьёшь! – ревел я.

– Ладонь болит! – ревела Мари в ответ.

Мой мир заполнился болью, грустью и страданием, и тогда я даже решил, что всё ещё может кончиться хорошо.

*

Свидетелями происходящего стали двое командиров боевого подразделения, которые как раз покидали здание администрации.

– Знакомые? – спросил командир 2-го отряда Александр Шац, видя, что его коллега необычайно много для него внимания уделил подобной сцене.

– Нет, – сухо прозвучало в ответ.

– Да уж, и как можно сказать такие грубые слова своей жене?! – удивился мужчина.

– И как только ты умудрился стать командиром боевого отряда с такими-то аналитическими способностями?! – цокнув языком, ответил ему напарник.

– Что? О чём ты?

– И она его сестра, а не жена.

– Откуда ты знаешь? Ты же сказал, что вы незнакомы!

– Идём, я должен передать тебе новичков, – устало сказал командир 1-го отряда и направился в штаб.

– Э-эх… и на кой чёрт ты решил отправиться в красную зону? – спросил Шац, следуя за напарником.

– Я же сказал, что просто ошибся с пунктом эвакуации.

– Можешь это в объяснительной написать! Думаешь, я поверю?! – обиженно воскликнул мужчина.

– …

– Ну, Вииик… так и не расскажешь? – потянул командир 2-го отряда, закинув руку на спину напарнику.

– Я уже всё рассказал, – скинув с себя руку, ответил Виктор Блох.

– Тебя только что лишили жалования за пару месяцев, а мне почему-то кажется, что настроение у тебя как будто бы улучшилось.

По каменному лицу Виктора Блоха мало кто мог понять, что мужчина чувствует в тот или иной момент времени. Но Александр Шац знал его уже более десяти лет и был уверен, что тот сейчас находился в приподнятом расположении духа.

– Возможно, в голове у тебя всё же не только опилки, – ухмыльнувшись, сказал мужчина.

«Офигеть… он что, и улыбаться умеет?!» – застыв от неожиданности, подумал Александр Шац.

Глава 14. Жизнь после конца

После апокалипсиса я переобулся в инженера, занимался настройкой продовольственного оборудования и его ремонтом. И хотя это не было моей специальностью, освоить новые навыки мне удалось довольно быстро – всё же на прошлой работе в университете мне не раз доводилось заниматься починкой разных научных установок. Наука бедна, и российские учёные способны собрать всё необходимое из… подручных материалов. Спустя примерно полгода после апокалипсиса был организован научный центр по изучению всего, что каким-либо образом было связано с эпицентрами, вызывающими мутации. Я бы тоже мог податься в эту область, но предпочёл держаться от всего этого подальше.

Я грезил о том, чтобы настал конец света, и в этом рухнувшем мире я желал быть героем. Возможно, мои мечты наконец могли стать реальностью. Вот только оказалось, что не от всех социальных ценностей, что так угнетали меня, я был способен отказаться. Я был нужен Мари, ведь кроме неё и Софы у меня больше никого не осталось, и я не мог их потерять. Поэтому я остался инженером, поэтому не рассказал никому о случившемся со мной в первый день апокалипсиса, а роль спасителя человечества пусть забирает кто-то другой. Так я рассуждал в тот момент, но сейчас, оглядываясь назад, думаю, что просто был жалким трусом-неудачником, который мог лишь ныть, но никогда не делать.

Мир безвозвратно изменился, а для меня жизнь всё так же продолжала медленно протекать мимо. Ещё до апокалипсиса Мари находилась в декрете, и сейчас из-за наличия малышки ей разрешили не работать. Со временем был открыт детский сад, в который принимали детей от трёх лет.

Мне всё вспоминается цитата: «Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему». Раньше она казалась мне абсолютной истиной, но со временем мир перестал для меня делиться лишь на чёрное и белое. Можно ли быть абсолютно счастливым или абсолютно несчастным? В то относительно тихое время, когда я осваивал новую профессию, ходил на работу и зарабатывал нам на пропитание, а Мари ухаживала за ребёнком, были ли мы счастливы? Или после всего, что с нами произошло, нам было доступно лишь несчастье? Быть может, воспоминания о жизни до апокалипсиса просто померкли, но для меня сейчас то время вместе с Мари и Софой в мире, где, казалось, существовали только мы втроём, наверное, было лучшим, даже если это и не было абсолютным счастьем. Люди гораздо сложнее, чем одна эмоция.

Человечество продолжало двигаться вперёд к выживанию, но дорога эта не была прямой, а больше походила на американские горки. Мы то поднимались вверх, преисполняясь надежды, то опускались в пучину отчаяния. Все ресурсы были брошены на три основные цели: поддержка армии, восстановление города и изучение эпицентров, вызывающих мутации, которые в дальнейшем стали называть искажениями.

Первый свой спуск в пучину отчаяния человечество испытало, когда обнаружило, что мутации могут быть не только мгновенными, но ещё и отложенными. Это означало, что в любой момент времени любой человек, пришедший снаружи в безопасную зону, мог мутировать. Со временем учёные заметили, что отложенные мутации в основном происходили у военных боевого подразделения или отрядов поддержки, при этом именно их мутации с наибольшей вероятностью оказывались совместимы с жизнью. Появилась теория, что воздействие искажений имеет накопительный эффект, и военные подвергаются пусть и чрезвычайно слабому, но систематическому влиянию.

Тогда активно стали исследовать не только мутантов, но также и военных. Никакие геномные, протеомные или иммуногистохимические исследования не выявили каких-либо статистически значимых различий с другими людьми. В организме военных, казалось, не менялось ничего до самого момента мутации. Однако эффективными оказались методы исследования головного мозга, такие как МЭГ и фМРТ. Так было обнаружено, что у военных, которые в дальнейшем подвергались мутации, изменялась активность головного мозга в состоянии покоя. Повышенную активность демонстрировали передняя поясная кора, префронтальная кора, островковая кора и миндалевидное тело. Активность в этих областях обладала характерным паттерном резкого повышения и медленного снижения.

Спустя примерно год после Вспышки человечество разработало специальные автономные датчики, которые измеряли магнитные поля, образующиеся в результате нейронной активности вблизи их расположения. Они представляли собой две небольшие пластины, которые имплантировали подкожно вблизи префронтальной коры. Мониторинг происходил постоянно, данные отправлялись на специальный браслет, который их анализировал и выдавал результат на цветовой индикатор. Зелёный цвет означал, что паттерн не обнаружен, жёлтый – паттерн обнаружен, но возникает не систематически, а дальше были ещё красный, фиолетовый и чёрный, которые говорили о наличии систематических всплесков нейронной активности, отличающиеся лишь частотой их появлений. Жёлтый и красный индикаторы не были смертельно опасными и ещё могли вернуться к безопасному зелёному, если достаточно долго подождать и не приближаться к искажениям. Фиолетовый был границей перехода и мог как вернуться к красному, так и перейти к чёрному даже без дополнительного воздействия искажений. Но чёрный означал неминуемую мутацию, которая возникала в течение нескольких минут, как только загорался соответствующий индикатор.

Данные системы мониторинга получили название «устройства детектирования мутаций», или, коротко, УДМ. Отныне все, включая детей старше пяти лет, проживающие во внутреннем городе, должны были пройти процедуру имплантации и постоянно носить соответствующие браслеты. Их нельзя было закрывать или прятать. Военные, чья мониторинговая система переходила в жёлтую цветовую область, ещё могли выходить из безопасной зоны. Те же, чьи браслеты сигнализировали красным, отныне работали во внутреннем городе до тех пор, пока цветовой индикатор не становился жёлтым или зелёным, что обычно занимало от нескольких недель до пары месяцев. Те же, чьи браслеты сигнализировали фиолетовым, находились под постоянным мониторингом, пока их цвет не изменялся на один из двух возможных вариантов. «Чёрных» просто уничтожали.

Человечество продолжало бороться и продолжало надеяться. И я сейчас говорю не о надежде на выживание – ведь даже в текущих условиях оно всё ещё не верило, что может так легко погибнуть. Я говорю именно о надежде вернуться к своей прошлой комфортной и беззаботной жизни. Да, больше половины населения уже погибло, большинство инфраструктуры было разрушено, и с появившимися после Вспышки искажениями нельзя было ничего сделать, но и их плотность не была столь высокой, чтобы не оставить людям места для существования.

К сожалению, этой надежде пришлось столкнуться с суровой реальностью, когда искажения снова стали появляться. Территория, которая с таким трудом отвоёвывалась, могла быть разрушена в мгновение ока. Кроме того, некоторые появившиеся искажения обладали доселе невиданной зоной поражения и достигали десятков километров в диаметре. Пара штатов в Америке, несколько небольших стран Европы, Ирландия, многие островные государства были потеряны. В России такое искажение появилось в Териберке. База, что находилась в Мурманске с начала апокалипсиса, была разрушена менее чем за час. Численность населения Земли снизилась до 10%. Теперь уже даже надежда на выживание представляла собой роскошь.

Но уж эту надежду человечеству удалось себе вскоре вернуть, обнаружив людей, которые не были подвержены влиянию искажений. Первым оказался подросток шестнадцати лет, которому однажды просто не повезло открыть глаза после сна и обнаружить, что в его доме открылось искажение, погубившее его родных, но не причинившее ему ни малейшего вреда. Подвергнув подростка всем возможным исследованиям, учёные не нашли в его организме чего-либо, что отличало его от других людей. Активность его головного мозга также не показывала каких-либо различий. Однако кажущаяся неудача не была столь удручающей: правительство моментально осознало ценность таких людей, ведь они могли бы безбоязненно изучать природу искажений, к которым доселе было невозможно приблизиться. Так этот шестнадцатилетний ребёнок стал не просто первым «наблюдателем» в мире, но ещё и ходячей рекламой для общественности.

Правительство активно искало подобных ему людей, предлагая все возможные привилегии: высокую заработную плату, отсутствие ограничений на покупку еды, комфортное жильё. Им были согласны предоставить всё, чего бы они ни попросили. Предложение было столь заманчивым, что появилось довольно много людей, утверждающих, что побывали вблизи искажений, но не подверглись каким-либо последствиям. Проверить достоверность их слов заранее было невозможно, поэтому, объяснив им всю опасность, их просто отправляли к эпицентрам, где многие из них мутировали и погибали. Тех, кто реально обладал иммунитетом, были лишь единицы. Этот первый взлёт человечества всегда представлялся мне весьма трагичным.

Наблюдатели могли безболезненно приблизиться к искажениям, но не коснуться их. Там, где искривлялось само пространство, не могли выжить даже они. Кроме того, искажения влияли не только на живые объекты, а на всё, что попадало в зону их поражения. Что бы наблюдатель ни принёс с собой для исследования, в конце концов подвергалось изменениям и поломке. Такие траты человечество не могло себе позволить – не в текущих условиях, – поэтому исследования вскоре прекратились. Теперь наблюдателей планировали использовать в составе военных боевого подразделения или хотя бы отрядов поддержки.

Но одно происшествие в корне изменило эти планы. Оказалось, что наблюдатели могли не только помочь себе, но также и заражённым. Один американский военный, снятый с полевой работы ввиду заражения, за время восстановления нашёл себе возлюбленную, которая по стечению обстоятельств оказалась наблюдателем. Проведя с ней в близком контакте лишь пару часов, его уровень заражения упал до зелёного. Эта история облетела мир в мгновение ока, и исследования наблюдателей возобновились, но теперь их проводили совместно с заражёнными. Несмотря на то, что активность головного мозга людей с иммунитетом в покое никак не отличалась от обычного человека, при прямом контакте с заражёнными их нейроактивность погружалась в хаос – в различных отделах головного мозга проявлялись резкие всплески небольшой амплитуды, но сенсорная кора просто сходила с ума.

Вскоре стали открываться центры оказания экстренной помощи заражённым. После того как человек подвергался влиянию искажений, ему больше не требовалось восстанавливаться в течение многих недель, достаточно было лишь часок подержать за руку наблюдателя. Для последнего же процедура оказания помощи не была безопасна: у него возникали головные боли, мышечная слабость, он мог потерять сознание, но смертельных исходов зарегистрировано не было. Людей с иммунитетом было мало, и правительство активно следило за их состоянием.

А потом случилось событие, которое сделало наблюдателей новой надеждой человечества. На базе в Оксфорде появилось небольшое искажение, которое, несмотря на свои небольшие размеры, могло бы привести к огромным потерям в кратчайшие сроки. К счастью, на месте происшествия практически не оказалось людей, за исключением пары человек с иммунитетом, один из которых почувствовал сходные ощущения с теми, что испытывал при контакте с заражёнными военными. Всего за несколько минут этот наблюдатель смог закрыть искажение, хоть по итогу и лишился сознания.

Так человечество получило новую надежду, но вскоре потеряло свою человечность. Наверное, ситуация с динозаврами была лучше. Наверное, было бы лучше, если бы мы просто мгновенно вымерли.

Глава 15. Наблюдатели

Способность воздействовать на искажения имели все наблюдатели, но многим требовалось время, чтобы её развить. Дело в том, что взаимодействие между наблюдателем и заражённым провоцировалось последними, и наблюдатели не могли ему сопротивляться. Ситуация с искажениями была обратной – инициатором являлся сам наблюдатель. При этом, если оказывать помощь заражённым мог фактически любой наблюдатель (отличалось лишь время, которое ему требовалось, чтобы снизить уровень опасности), то закрытие даже самого крошечного искажения в одиночку для большинства оказывалось непосильной задачей.

Со временем те, кто ранее нежились в благосклонности государства, теперь ощущали себя его рабами. С появлением новых искажений заражённых военных, которым требовалась помощь, становилось всё больше. Кроме того, наблюдатели теперь работали и в поле – их отправляли вместе с боевыми отрядами по двое-трое для того, чтобы они закрывали небольшие искажения. Наблюдатели стали инструментами человечества к выживанию, и эти инструменты страдали. Для них взаимодействие с заражёнными или искажениями имело ряд неприятных последствий: со временем силы истощались, наблюдатели слабели физически, и их психическое состояние становилось неустойчивым. Многие просто не выдерживали такого давления.

Когда расходный материал стал иссякать, правительство приняло решение, которое лишило человечество гуманности. Права выбора для наблюдателей более не существовало, они обязаны были работать на благо мира. И отныне все люди, проживающие во внутреннем городе, должны были пройти процедуру проверки.

Первый этап тестирования включал в себя МЭГ-исследование нейронной активности мозга при контакте с заражёнными. Это был эффективный способ выявления наблюдателей, поскольку именно заражённые провоцировали это взаимодействие. Если удавалось обнаружить способности, то далее этих людей отправляли прямиком к искажениям. Это делалось, чтобы определить силу наблюдателя.

К этому времени уже стали ранжировать искажения по радиусу их поражения. Самые слабые с радиусом поражения менее двух метров получили 3-й уровень опасности, 2–10 метров – 2-й, 10–100 – 1-й, и, наконец, более 100 метров – 0-й, их также называли катастрофами. На 2-й и 3-й уровень приходилось порядка 90% всех искажений. Около 9% занимали искажения 1-го уровня, и менее 1% приходилось на катастрофы. Наблюдателей также было принято ранжировать в соответствии с тем, какого уровня искажение они могли закрыть в одиночку. Тех, кто не мог справиться ни с одним, относили к 4-му рангу, и они работали только во внутреннем городе с заражёнными. Из оставшихся наблюдателей превалирующая часть относилась к 3-му или 2-му рангам – их распределение было примерно 80 к 20. Было известно о существовании всего трёх наблюдателей 1-го уровня – американки Джейн Льюис, японца Нишиноя Хиро и русского Андрея Гончарова.

С одной стороны, наблюдателям 4-го ранга не приходилось рисковать своей жизнью, работая в поле. Но на самом деле постоянный контакт с заражёнными был чрезвычайно изматывающим; кроме того, их силы истощались гораздо быстрее, и морально они оказывались гораздо менее устойчивыми, чем высокоранговые наблюдатели. Оплата труда также зависела от ранга. Поэтому, если уж наблюдателя выявляли на первом этапе тестирования, то дальше он пытался показать себя как можно лучше.

Можно было бы подумать, что наблюдатели 1-го ранга были подобны богам в этом умирающем мире, но это тоже было не так. Они были не господами, а рабами, хотя и самыми ценными в коллекции своего правительства. Их действительно ценили больше, но что толку было от всех этих привилегий, если не сегодня, так завтра тебя мог разорвать на части какой-нибудь мутант? Да, наблюдатели, работающие в поле, находились под защитой военных, но никто не стал бы жертвовать своей жизнью в критической ситуации для спасения другого. И даже если не погибнуть в лапах монстров, постоянное взаимодействие то с искажениями, то с заражёнными со временем истощало даже высокоранговых. В прямом смысле за каждого исцелённого заражённого, за каждое закрытое искажение наблюдатели расплачивались собственным здоровьем, собственной жизнью.