– А я тут причем? – пожал я плечами.
– Ольга велела, чтоб ты коня каганова выводил. Дай-ка, взгляну на тебя, – оглядел он меня с головы до ног. – Все в порядке, – кивнул, – только рукавицы ключнику вели поменять. Эти в крови замарал.
– Эй! Конюхи! Али уснули? – это Своята недовольно кричит.
– Ладно, поспешай, – Кот дернул мерина за повод. – Ходи!
Я на гору поднялся, у ключника рукавицы заменил. Тот поначалу новые давать не хотел, но как узнал, зачем меня в Киев звали, сразу засуетился.
– На, бери мои, – расщедрился. – Да потом вернуть не забудь, и чтобы в целости были.
Я до поры их за кушак заткнул и к Кветану направился. А у того уж готово все. Облак сбруей праздничной красуется. Потник на нем ниткой золотой расшит – соколы в углах чеканные. Подпотник шелковый, яхонтами и лазуритами изукрашен. Войлок под седлом синий. На седле подушка красного бархата. По узде бляшки оловянные с подвесками из стрел перуновых[21 - …бляшки оловянные с подвесками из стрел перуновых… – олово считалось металлом Перуна: «…где молния в землю вдарит, там и олово…”, стрелы Перуновы – белемнит (чертов палец).].
На подпруге, и той, вставки жемчугом сверкают. Не конь, а красавец писаный.
А мне вдруг грустно стало. Вспомнился мой коник верный. Эх, такой бы наряд да Гнедку моему. Только где он теперь? Лишили меня коня[22 - …лишили меня коня… – конем мог владеть только вольный человек.], угнали Гнедка неведомо куда. Может, где-то на другом конце Руси под воином ходит, а может, и сдох уже.
– Давай, Добрын, – говорит Кветан, а сам мне повод в руку сует, – веди к терему. Вон уже стражник рукой машет. Значит, каган сейчас на крыльце появится.
– А ты-то чего?
– У меня ныне труд особый.
Я к крыльцу коня подвел. Стою, жду. Тут и Кветан подкатил на санях. Коник в сани впряжен буланый. Ольга его вместо кобылки, сбежавшей, себе выбрала. Молодой жеребчик, шустрый, Вихрем его прозвали. И сбруя на нем не хуже кагановой. А сани шкурой медвежьей укрыты.
Вот и Святослав на крыльцо выбежал.
– С праздником! – кричит.
– Здрав буде, – мы ему в ответ.
– И вам здоровья!
Спустился по лестнице, я ему руку под коленку подставил, и он уже в седле.
Тут гридни[23 - Гридни – телохранители.] Ольгу вынесли. Не оправилась она после недавней охоты, слабая еще. На ногу отмороженную встать не может. Сама бледная, исхудавшая, одни глазищи из-под шапки собольей сверкают.
– И все же, княгиня, я бы тебя еще пару деньков в светелке подержал, – это Соломон вокруг суетится. – Иначе все мои силы напраслиной обернутся.
– Брось, лекарь, – Ольга только рукой махнула. – Тебе волю дать, так ты меня на веки вечные в тереме запрешь.
Спустили отроки ее с крыльца, в сани усадили, шкурой укутали. Взглянула она на меня, головой кивнула:
– Как живешь-можешь?
– Как могу, так и живу, – пожал я плечами.
А мне Святослав с коня:
– Расскажи, Добрын, как ты мамку из пролуби вытягивал.
– Некогда нам сейчас. Поспешать на капище надобно, – Ольга на него строго.
От меня отвернулась и в санях удобней устроилась.
Соломон рядышком примостился и суму свою лекарскую пристроил.
– Ну, что? Трогаем? – спросил.
– Давай потихонечку, – кивнула Ольга.
– Эге-гей! Вперед! – крикнул Святослав.
И мы тронулись.
Я на Киевском капище еще ни разу не был. Да и что мне там делать было? Перуну кощуны петь? Дескать, спасибо тебе Громовержец за то, что землю Даждьбогову захватил и разорил. Не дождется он от меня славления.
Однако посмотреть, как поляне требы свои к нему возносят, любопытно было. Вот и случай выдался.
На крутом берегу Днепра, на высоком холме стояло капище Перуново. Частоколом обнесено, воротами резными украшено, огненным кругом от злыдней[24 - Злыдень – злой дух. Вокруг капищ по кругу разводили костры. Считалось, что Зло не может перешагнуть через огонь.] огорожено. А за воротами просторная поляна-требище, не меньше стогня Коростеньского, вся народом заполнена. По правую руку дружинники, по левую – выборные от слобод и посадники. Люд разряженный, на воях броня блестит на зимнем солнышке.
У стены кумир Перуна из огромадного ствола сотворен. Работа тонкая, старательная. Шишак на его голове вызолочен, усы до земли вьются, брови в гневе к переносице сведены, в одной руке меч вырезан, в другой молния зажата, а перед кумиром на земле большой молот лежит, чтобы в Перуне варяги своего Бога Торрина видели. Суров Покровитель земли Полянской. Суровостью своей сумел власть над землями окрестными взять. И поляне, и словены, и кривичи, и дреговичи с северянами, и радимичи, а теперь еще и древляне с ятвигами, все под пятой Перуновой лежат.
Перед кумиром крада камнями выложена. На краде туши свиные рядком – двенадцать штук, по числу месяцев в годовом Коло. Это Своята-мясник постарался. Вокруг ведуны Перуновы суматошатся, соломой свинок обкладывают, а верховный ведун Звенемир их поторапливает. На ведунах плащи зарницами серебряными расшиты, на Звенемире корзно алое, молнии золотом отсвечивают. В руках у него посох резной, на голове обруч железный, на шее гривна витая. Люди вокруг от морозца ежатся, а от него пар валит. Распалился, видать, миротворец[25 - Имя Звенемир на современный язык переводится, как Миротворец.], жаром пыхает.
Мы в ворота вошли. Я Облака под уздцы веду, на коне Святослав подбоченился, Кветан санями правит, в санях Ольга с Соломоном о чем-то тихонько спорят, а вокруг нас гридни с мечами наголо. Заметил нас Звенемир, руки кверху поднял:
– Слава владетелям земли Русской! – крикнул.
– Слава! – подхватил люд, а дружина в щиты заколотила.
Мирники шапки скинули, поклоны нам отвешивают.
Я усмехнулся тихонько. Получается, что я тоже владетель, раз славу кричат. И вдруг взгляд Ольгин поймал, и усмешку свою подале запрятал.
А меж тем Звенемир снова руки к небу вознес:
– Внемли, Перуне, призывающих тя! – громко кощун запел.
И младшие ведуны его подхватили:
– Славен и триславен буде! Громотворение яви!
А за ведунами и люд затянул:
– Прави ны от Кола и до Кола-а!
И громыхнуло вдруг громом среди зимы, среди неба, от мороза звонкого.