Письма к козьему богу. Ковчег

– А ну, уматывайте в свою Украину! Приехали сюда свои порядки наводить. Без вас тут разберемся. Кыш, – и обдала меня песком. – А ну отойди… В вашей Украине бардак кромешный и нам его понавезли. Давай отсюда!

Вначале я ничего не понял. До этого она нас не трогала. Виной всему было мое заявление, отправленное в Украину 24. 04. 2015. Но ни священник ни прихожане не сказали против и слова. Они молчали, словно чего-то боялись. Больше всего было обидно за маму. Все знали, что она местная, из Ямы, а выросла в десяти километрах по прямой от Лобова, но никто из русских не подал за нее голос. Подавленные произошедшем, мы едва живые поплелись домой. Вела Фотиния себя так, словно в церкви была главная. Это было нетрудно – священник поражал всех своей мягкостью, уступчивостью и незлобием.

– Батюшка у нас незлобивый, – подвела итог служению отца Михаила моя знакомая. – Это в нем главное.

Мы не воспринимали Фотинию всерьез. Потому как раньше такого в храмах никогда не видели. Но здесь без просвирни ничего не обходилось. Включая и нередкие застолья. Когда мы приехали в Лобово, она первая собрала нам сумку продуктов получше. Мы не знали, как поступить. Подумав, что если не возьмем, обидим женщину, подняли ее с пола и понесли. А через полгода, увидев что власть из ее рук ускользает в направлении возобновления уставных служб, где места нет ее указаниям, просто вымела нас из храма.

Но всенощная5 осталась. Помог случай. В мае ткацкая фабрика поселка встала. Арендатор разорился, а нового не было. Никто не хотел вкладывать деньги в убыточную отрасль. Шел третий месяц, как люди не получали ни копейки. А получали они точно копейки: от семи до десяти тысяч чистыми, мужчины чуть больше. В июне измученные люди решили перекрыть трассу. Видя это, говорю настоятелю:

– Надо что-то делать. Если фабрика встанет окончательно, то начнется мародерство. Тогда о требах забудьте. У людей не будет ни копейки, у вас и свечки никто не купит. Это же Лобово, третье место в области по убийствам в 1992 году держало.

– На трассе молебен служить не буду. Я к ним не пойду, меня никто не звал. Позовут, другое дело.

Он ответил мне так, как всегда отвечают священники. Протестанты идут, правоверные зовут в ислам, православные ждут, когда за ними придут.

– И не надо. Служите всенощную, не пропуская ни одной субботы. Служите без ропота и тогда увидите, что произойдет.

– Ладно, – нехотя согласился священник.

Веры моим словам у него не было. Прошло два месяца. Фабрику взял в аренду новый арендатор. Пошли заказы. Люди получили первую получку по-новому.

– Семнадцать девятьсот, – услышал я в автобусе разговор двух женщин между собой. – Нам тут давно так не платили. Деньги дома стали оставаться. Не вериться, что такое может быть, – все удивлялись ткачихи.

Но никому из них в голову не приходило, что дело сдвинулось с мертвой точки благодаря никому ненужной вечерней службы в храме. И когда я заикнулся техничке в «Магните», что люди стали получать стабильно больше благодаря священнику, который возобновил службы в храме по вечерам, от меня тут же отвернулись.

Благодаря вечерним службам этот бедный сельский храм стал нам небезразличным. Убитый потолок с водяными разводами, куски мусора, торчащие из вентиляции, печка-буржуйка, сваренная из листов железа, алтарь, сотворенный из пенопласта и залитый обильно бронзовой краской, бумажные иконы и деревянные лавки вдоль стены… Что может быть печальнее вида нищего Спасова храма Преображения Господня? Только Сам Бог, гонимый людьми.

Особой благодати в храме не чувствовалось. Но однажды, придя с воскресной службы полностью разбитым и лежа на таком же диване, почувствовал, что в запертом храме кто-то есть. В алтаре был Сущий. Он пришел в храм, когда никого не было. Ни священника, ни прихожан. Я почувствовал Его. Встреча с Ним для человека закончилась бы смертью. Потому как от Него в нас нет ровным счетом ничего. Он Отец жизни. Жизнодавец. А в наших телах гниют полностью мертвые души. Мы даже не подозреваем, что, будучи живы телами, полностью мертвы душами. И когда наши тела умирают, то даже капли жизни в наших душах нет. Мы дети «рода сего», и идем к себе подобным, вниз, во тьму, где Бога, дающего жизнь всему, нет. Мы сами себя такими делаем, отрывая себя от жизни во Христе. От ощущения чего-то невероятного стало не по себе. Встал с дивана и подошел к окну. На меня глядела жестяная маковка с таким же сизо-серым крестом наверху. И чувство, что минутой ранее в этих развалинах побывал Бог.

В начале октября священник предупредил меня, что на Покров может чуть-чуть задержаться. Но вечером обязательно будет служба. Едет в Питер покупать себе третью машину. И откуда у него деньги, думаю я? Спрашиваю.

– А деньги?

– Кредит взял, тридцать тысяч, – ответил мне отец Михаил.

– На это машину не купишь. Только развалину.

– У меня еще есть, —ответил мне довольный батюшка, сел в машину и уехал.

Было воскресенье одиннадцатого октября 2015 года, а служба праздника со вторника на среду. Что можно купить в Питере за два дня с учетом дороги? Ничего. Во вторник мы все собрались на службу, а настоятеля нет. Прошло с полчаса, звоню ему. Долго не берет трубку, наконец поднял.

– Отец Михаил, когда вы приедете? В храм человек десять пришло, ждут службы. Что мне им сказать?

– Я в пути, сейчас буду. Служба будет.

Но «сейчас» не наступило ни через час, ни на утро следующего дня. Утром он заспанным голосом Жени Лукашина из «Иронии судьбы» поведал мне, что служить не в состоянии. Очень хочется спать. Может, часов в десять, или, лучше в одиннадцать отслужит.

Не выдержав, я взорвался.

– Какие одиннадцать, батюшка. Литургия должна закончиться не позднее полудня. Вы не сможете отслужить ее за час. Старухи второй день приходят, с лавок уже падают, службу ждут. На них лица нет. Они говорят, что Матерь Божья от них, видно, отвернулась, раз службы второй день нет. Сказали бы людям заранее, что не можете, кто бы вас осудил. Мы бы все или в Зименки или в Покровский храм поехали, там престол. А вы у людей две службы забрали. Спите, батюшка, – и бросил трубку.

Такого маразма я не ожидал. На Украине за такие дела гонят вон. Владыка Ириней Днепропетровский так одного молодого и наглого попа сельского за то, что не служил в воскресенье и повесил на дверь амбарный замок, лишил сана. И все мольбы его отца благочинного были напрасны. Сана лишают и за меньшее.

– Сука ты *ба*ная, падла ты проклятая! Будь ты проклят Самим Богом Саваофом навек. Будь ты проклят, – выйдя их храма, все повторял я одно и тоже. – Будь ты, сука конченная, проклята вовек! Тварь ты последняя.

Ори не ори, кляни не кляни, а службы Божьей Матери все равно не вернешь. Тогда я в первый раз захотел написать владыке о всех проделках настоятеля. Но когда сказал об этом возмущенным старушкам, вмиг наступила тишина. Поддержки в их глазах не было. Молчок. С ним никто не хотел связываться.

Местные ревнители благочестия так гордятся собой, куражатся, истории пишут своего несусветного величия и благородства, а на деле обливают кипятком настоящие, живые руки Богородицы, когда та посещает обители в России, плюют ей в лицо, таскают за волосы и гонят из храма на ее же праздник. Уличным девкам почтения больше. Но пойди об этом скажи. Тебя разорвут на куски, поскольку чтут только Ее изображения, но не Ее Саму. И всегда прикрываются Главным Аргументом – «это единичный случай»!

В субботу как ни в чем не бывало на «новом» японце к храму подкатил настоятель. Поглядел на его обнову и ахнул! Куда у человека глаза глядели? Правосторонний руль, возраст лет надцать пять, движок забит грязью и хрипит на низких высотах. Хлам.

– Сколько отдали?

– Сто тридцать.

– Не жалеете, что купили такую убитую рухлядь?

– Да… – отец Михаил замер, не зная что и сказать.

Пауза. Здесь так не принято – заискивающие улыбочки, поздравления с обновкой. Стоит, растерянная улыбка тает на его лице.

– У сына нет машины. Я для начала ему купил. Пусть ездит.

– А, это совсем другое дело. Он ее быстро угробит, – развернулся и пошел в храм.

Или она его, подумал я. Прошло полгода. Сын попал в ДТП, машина всмятку. Его девушка стала неподвижной на всю оставшуюся жизнь. Перелом позвоночника, корсет с цепями и ортопедическая кровать. Еще троим или двоим досталось порядком. Искалечило и их. А сам ничего. Ему дали полтора года колонии общего режима. Сын священника отправился мотать срок на кичу. Но и это не все. Выглядело все это довольно странно. Машину освятили, благословили и на тебе.

– Ты что, ничего не знаешь? – взялись просвещать меня прихожане. – Все дело в деньгах – они не его.

– А чьи?

– А, да ты и впрямь ничего не знаешь. Слушай: ему странник с рюкзаком дал и на храм и на помин души. Больше ста тысяч в том рюкзаке носил. Сказал, тут на все хватит. А он эти деньги взял себе, любимому. Да еще как-то умудрился снять со счета покойного шесть или семь пенсий. А могила его сейчас почти не видна. Скоро с землей сравняется.

– Где она?

– Да здесь, в Лобово.

Тут я все понял. Вместо воли покойного часть средств отдать на благоустройство храма, тот все присвоил себе. И был наказан за это своим собственным сыном. А мне все выкладывали и выкладывали.

– Да еще побежал в банк, взял кредит в тридцать тысяч и купил себе машину. Не понравилась, отдал сыну, а сын ее раскурочил. Ужас! Так мы тут и живем. Он все в карман себе кладет и из храма все тащит себе домой. Вон, погляди, какой потолок, весь течет, того и гляди, на головы нам рухнет. А в Зименках отец Владимир уже третий ремонт делает.

Так умный актив храма восстанавливал меня против того, кто ему был не по зубам. Несколько раз просвирня буквально грызла священника за нежелание ремонтировать церковь, потом Таисия из церковной десятки. Тот парировал как мог, но ничего не делал, забирал из кассы все деньги и домой. Актив возмущался, мне рассказывали все новые и новые истории растаскивания храма, и я потихоньку проникался ненавистью к ненасытной алчности как таковой.

Вот и вся простая арифметика церковной бухгалтерии – три десятка старух кормят здоровенного дядьку-попа и всю его дружную семью. Но прокормить не могут. В ход шли требы, которые отец Михаил отбирал у своих коллег. Он частенько отпевал на чужих территориях, освящал дома, соборовал. Так делают только непорядочные священники. Его вызывал владыка, предупреждал, прорабатывал благочинный, но на все батюшка отвечал:

– Отпевал и буду отпевать. Мне семью кормить надо.

Из-за этого приход периодически трясло. Священник внезапно мог объявить, что литургия начнется в семь утра, а часы и того раньше. На утро было много недовольных. Пришли к половине девятого, а уже причащают. Но ему все эти обиды были безразличны – главное успеть заработать до того, как священник чужого прихода убедится, что его просто-напросто обокрал брат во Христе. Иногда ему отдавали отпевания знакомые батюшки. Они не передвигали службы и не колотили своих прихожан по воскресеньям. Зная, что отцу Михаилу все по барабану, они кидали ему кость стоимостью в две пятьсот, а сами служили по строго установленному времени. Им дороже были люди, регулярно ходившие в церковь. А отец Михаил уже в половине десятого ехал отпевать.

За все время нашего прозябания на своей исторической родине мы чаще всего сталкивались с непомерной скупостью, наглостью и просто патологической жадностью. Местные больше всего на свете хотят заполучить как можно больше денег. Деньги сводят с ума людей, живущих рядом с нами и смотрящих на нас как пустое место. Поэтому я не сильно верил, что священнику дали больше ста тысяч налом. И что он вместо ремонта церкви взял все себе. Но люди упорно твердили мне; он присвоил дар Богу, поэтому его сын покалечил людей, угробил машину, купленную на деньги странника и сел в тюрьму. Не верил этому только один чтец Валера.

Прошло три года и я сам спросил батюшку об этом.

– Да, он дал мне деньги, – подтвердил мне священник.

– На ремонт крыши?

– Нет. Просто на помин души.

– Так на помин души или на храм дал вам живой человек?

– На храм, – нехотя признался отец Михаил.

– А вы купили машину и отдали сыну?

– А чего тут такого? Он что, пешком должен ходить? У меня и жены своя и у него должна быть своя.

Больше спрашивать было не о чем. От всего, что мы видели в храме, голова шла кругом. Но это было только начало. Как только сыну вынесли приговор, все, что было заработано храмом во время церковных служб, стало уходить на зону. Чтобы того не трогали авторитеты, родителям приходилось везти продукты и откупные. Чем дальше, тем печальнее становились священник и его матушка. Постепенно все, что раньше покупал священник для храма, стал покупать сам храм на свои же деньги, то есть на милостыню из пожертвований, что опускали в церковный ящик и клали на поднос. О ремонте речи идти больше не могло. Храм не мог накопить такие суммы. А все, что смогли найти и выпросить у случайных меценатов, переходило в руки своего же батюшки.

Так он вырыл с пономарем Вадимом колодец за пятьдесят тысяч, настолько мелкий, что в нем плескалась грунтовая вода, мутная и зимой и летом. А недостающее бетонное кольцо бросили под стеной. В него я клал дрова, чтобы те не мокли. Зимой колодец чаще всего промерзал так, что лед пробить было невозможно. Схватив ведра поутру, крайние бежали на общий колодец. Над храмом издевались даже маляры, требуя за покраску фасада несусветные суммы. А получив «аванс», бросали все наполовину. За все местные или батюшка требовали у прихода деньги. Сделать для храма за так что-либо не хотел никто, кроме единиц из числа верующих старушек.

Вдобавок ко всему строгой отчетности инвентаря, купленного для храма, никогда не велось и все дорогостоящие инструменты рано или поздно «испарялись» с полок подсобки. Я застал только пустые коробки. Признаваться в «приватизации» имущества церкви никто не хотел. Лицо священника в моменты обнаружения мною очередной пустой упаковки делалось недовольным, неопределенная улыбочка быстро гасла и его ответы всегда были одни и те же.

– А, это…

Заезжие, точно! И куда они все подевались?