– Ларсен, – прохрипел лагерфюрер, – Ларсен, где мои камни? Где наши с тобой камни?..
Лицо человека в полосатой лагерной куртке уже склонялось над ним. Оно было залито чем-то черным. Кровь. Высохшая, запекшаяся кровь с прилипшими кусочками щебня. Вместо левого глаза и огромного куска лобной доли над ним на лице была черная дыра.
– Ларсен, куда ты дел Седьмую кровь Дожа?!
Но склонившееся над ним лицо не было лицом ювелира Ларсена. Это была смерть.
Посты воздушного оповещения передавали друг другу от города к городу сведения о возвращавшейся армаде. Было ясно, что она отбомбилась и уходит в Британию, поэтому воздушная тревога нигде не объявлялась.
Отделившись от самолета, одинокая бомба, стремительно набирая скорость, понеслась вниз. Сначала ее корпус покачивался из стороны в сторону, затем полет стабилизировался и она, скользя по одной из ветвей квадратной параболы, развернулась носом в сторону земли. Скорость быстро нарастала, и стабилизатор загудел от уплотняющихся потоков разрезаемого им воздуха. Через полминуты эта одинокая посланница ночных небес уже пела во всю мощь свою лебединую песнь. Ветка параболы, вершина которой осталась на высоте шести километров, нижним концом слегка перемещалась по крышам оказавшегося внизу города. Она реагировала на легкие порывы ночного бриза, сносившие поющую бомбу немного назад, к востоку. Вот она заскользила по крытым красным железом скатам трехэтажного здания и замерла. Больше в ней не было необходимости. Пронзив крышу и все перекрытия, бомба взорвалась на первом этаже у самого основания дома, на который ей указала математическая кривая траекторий. По пути она прошла сквозь кровать с хрипящим в ночном кошмаре человеком с пересохшим ртом.
Утром команда спасателей обнаружила среди битого кирпича и обломков стропил черный китель с красной эсэсовской повязкой. Во внутреннем кармане оказались документы оберштурмбаннфюрера СС Иоахима Цибелиуса. О находке сообщили начальству и тут же получили приказ искать останки, которые могли бы принадлежать владельцу кителя и документов. Скоро в стороне на расстеленном одеяле, найденном тут же, лежали ноги в обрывках черных галифе и длинных офицерских сапогах. И голова. Голова была похожа на ту, что имелась на фотографиях в документах. Ее омыли из шланга и увидели в широко раскрытых глазах застывший ужас, смешанный со злобой.
В это время в конце улицы появилась фигура немолодой худощавой женщины. Увидев разрушения, она остановилась и всплеснула руками. Это была Барбара Хартенштейн, ездившая в соседний городок погостить к одной из своих подруг.
Известие о смерти Цибелиуса было неожиданным для сотрудников фленсбургской тайной полиции, однако не вызвало никаких иных чувств. Два дня в коридоре висел его портрет в траурной рамке, а уже на третий в кабинет начальника гестапо вошел новый хозяин – оберштурмбаннфюрер СС Эрнст Крайновски.
Человек плотного, если не сказать могучего телосложения, он грубыми чертами лица и шрамами на левой щеке и переносице напоминал своего тезку Эрнста Рема. Крайновски был из тех работников аппарата, которые, несмотря на отсутствие в петлицах дубовых листьев, зачастую получали прямые указания рейхсфюрера. Такие люди, как он или Эйхман, были доверенными лицами Гиммлера по определенному кругу узких вопросов. Решив плотно заняться таинственной флотилией, Гиммлер не хотел привлекать к этому щепетильному расследованию своего главного разведчика Шеленберга или руководителя внутренней СД Олендорфа. Здесь нужны люди помельче. Во-первых, они преданнее и, обретая высокое доверие, не ведут собственную игру. Во-вторых, ими в случае необходимости можно безболезненно пожертвовать. Эти люди не засвечены в кабинетах высших руководителей и неизвестны фюреру.
Именно поэтому в несколько портовых городов Северной Германии, где располагались основные базы ВМФ, и отправились такие доверенные лица. Они были ориентированы на особое внимание к службам Кригсмарине, где возможно новое вызревание мятежа или заговора. Исторический пример семнадцатого года еще не был забыт.
Оберштурмбаннфюрер СС Крайновски как раз относился к числу таких лиц. Помимо своих прямых обязанностей, он должен был не прозевать момент, когда во Фленсбургской бухте, в Киле или Гамбурге появится новая флотилия подводных лодок. Ее появление в других местах должны были засечь другие. Сразу после обнаружения таких лодок следовало приступить к вербовке нескольких моряков из их экипажей. Особое внимание нужно было уделить военно-морской школе и ее молодому начальнику капитану Люту.
Следом за оберштурмбаннфюрером в дверях появился еще один незнакомец – невысокий, щуплый, в черном кожаном плаще и фуражке. Он был в очках, держал в руке небольшой чемодан и старался не привлекать к себе внимания, заняв место в сторонке. По внешнему виду это вполне мог быть младший служащий коммунального хозяйства или почтовый курьер. Если бы не погоны оберштурмфюрера СС на его плечах. Присутствующие при этом сотрудники решили, что новый начальник приехал со своим секретарем.
В тот же день портрет в траурной рамке сняли, и Иоахим Цибелиус, память о котором должна была «навсегда сохраниться в наших сердцах», остался мутным пятном в прошлом нескольких десятков человек. Не более.
Скромного человека в очках звали Амон Веллер. Он приехал во Фленсбург вместе с Крайновски с целью проверки финансовой и прочей отчетности здешнего управления тайной полиции. В сравнении с Крайновски он был человеком совершенно противоположного склада как внешне, так и внутренне.
Ему недавно исполнилось сорок лет. Он носил черный мундир с прямыми брюками и ботинками – никаких других мундиров у него просто не было. Вместо традиционной повязки на правом рукаве белел потускневший имперский орел. Он никогда не носил галифе с сапогами и почти никогда ремни. Левую сторону его кителя украшал знак наездника в серебре, который в это время уже совершенно вышел из употребления, и Крест военных заслуг первого класса без мечей. Весь его облик и этот серебряный крестик с раздвоенными лучами говорили о том, что перед вами скромный служащий аппарата и абсолютно невоенный человек.
Амон Веллер, сын профессора филологии Венского университета Йоханнеса Зеллера, родился в конце 1904 года. Его отец, всегда настроенный пронемецки, откровенно презирал весь тот сброд, что был собран под короной престарелого австрийского императора. Венгры, словаки, мадьяры, чехи и все прочие, кроме немцев, были для него людьми второго сорта, негодными даже на пушечное мясо. Поэтому, когда с окончанием Великой войны закончилась и эпоха империи, он не очень-то расстроился. Став в те дни членом Учредительного собрания, он голосовал в числе остальных за аншлюс, но, несмотря на единогласное решение и право наций на самоопределение, провозглашенное победителями, сочинители «версаля» наотрез отказали Австрии в ее желании присоединиться к поверженной и униженной Германии. Оставалось ждать, веря в будущее, и приближать это будущее по мере собственных сил.
Амон, его младший брат Курт и сестры получили тем временем достойное их семьи образование и не менее достойное воспитание. Учеба в лучших заведениях Австрии и Германии аристократические верховые прогулки в окрестностях их большого загородного дома, беседы, больше похожие на лекции, у громадного камина в кабинете отца, во время которых Веллер-старший, потрясая очередной немецкой газетой, произносил патриотические речи, клеймя врагов рейха и Австрии. Назначение Адольфа Гитлера канцлером отмечалось в их семье как личный праздник каждого. Так во всяком случае думал старый Веллер. Неудивительно, что весной тридцать третьего двадцатипятилетний Курт стал членом австрийских наци, численность которых в эти дни росла как на дрожжах. Амон, отличавшийся от своего брата более спокойным характером, сторонился политики и больше времени предпочитал проводить в обществе книг по истории и юриспруденции, нежели в компании крикливых молодых людей с повязками на рукавах. Что до его отца, бывшего к тому времени нацистом до мозга костей, то он не стал тем не менее надевать повязку со свастикой, понимая, что может если не лишиться работы, то подмочить свою солидную университетскую репутацию. Общество еще не было готово. Это был удел молодых – подготовить его, это закостенелое общество, к неизбежному.
Когда же «коротышка» Дольфус, как называл австрийского канцлера старый профессор, добился запрета всех нацистских организаций (как, впрочем, и социалистических), Курт с благословения отца уехал в Германию, где вступил в 89-й полк СС, созданный Гиммлером из австрийских штурмовиков Фридолина Глааса. Уехал он с тем, чтобы вскоре вернуться.
И он вернулся. 25 июля 1934 года в числе ста пятидесяти своих соратников он ворвался в здание федерального правительства в Вене. В течение нескольких часов на его глазах, хрипя и булькая кровью, умирал на диване в своем кабинете раненный в шею Энгельберт Дольфус. Но случилось непредвиденное. Австрийские штурмовики предали в этот день своих же братьев, австрийских эсэсовцев. Они просто-напросто не поддержали их, безучастно наблюдая, как полиция и солдаты вяжут мятежников. Вполне возможно, что только что прошедшая в Германии расправа немецких эсэсовцев над штурмовиками подвигла их на это бездействие. Как бы там ни было, но смерть Дольфуса была напрасной. Путчистов почти в полном составе арестовали, и Курт оказался за решеткой.
Вечером следующего дня служанка обнаружила в саду грузное тело профессора Веллера, лежавшее на клумбе с розами. Сильнейший сердечный приступ, давно назревавший и спровоцированный наконец случившейся катастрофой, уложил профессора пока еще только в постель. Окончательно его добила речь фюрера, о которой он узнал несколькими днями позже. В ней Гитлер вынужден был откреститься от всего произошедшего на его исторической родине и вслед за Муссолини признать всё это «жестоким убийством». Сердечная мышца старого Веллера лопнула, и его остекленевший взор неподвижно замер на висевших напротив одра портретах предков.
А меньше чем через четыре года, весенним днем двенадцатого марта, немецкие войска беспрепятственно вошли в Австрию. Несговорчивого канцлера Шушнинга заменили своим в доску Зейсс-Инквартом, и шесть с половиной миллионов немецкоговорящих братьев по крови были приняты в лоно теперь уже Великого Германского рейха. Через день под звон колоколов и вопли ликующей толпы плачущая от радости Вена встречала своего фюрера. А прошедший вскоре плебисцит дал ошеломляющий результат – 99, 75 процента населения за аншлюс!
Курт к тому времени уже месяц как находился на свободе. В начале лета он был награжден аншлюс-медалью, а несколько позже самой почетной нацистской наградой – орденом Крови. Последнее поставило его в один ряд с мюнхенскими путчистами двадцать третьего года, а стало быть, сделало соратником самого фюрера. Перед ним открылись самые блестящие перспективы.
Что же до Амона, то и он несколько позже получил медаль за присоединение Австрии. То ли как член заслуженной семьи, то ли просто подсуетился Курт. Рассматривая круглый диск с выбитой на реверсе датой «13 марта 1938» и изображением на лицевой стороне двоих голых мужчин, из которых один тащит за руку в светлое будущее другого, он не испытывал никаких чувств. Ни гордости, ни радости. Только некоторую неловкость за незаслуженную награду.
На следующий год он уехал в Германию и устроился юридическим консультантом в самолетостроительную фирму Эрнста Хейнкеля в Варнемюнде. Однако всё свое свободное время он посвящал исследованиям в области индогерманистики и скоро издал небольшую книжку по некоторым вопросам древнегерманского эпоса. Кто-то посоветовал ему вступить в альгемайн СС, что он и сделал, посчитав, что это мало к чему обязывает. Учитывая его успехи в верховой езде, Веллер был приписан к резервному эскадрону 6-го кавалерийского полка СС в чине шарфюрера. Несколько раз в год резервистов собирали для участия в показательных парадах по случаю национал-социалистских дат. Участвуя в конных соревнованиях, Амон получил очень редкий серебряный класс значка наездника, который ценил гораздо более аншлюс-медали.
Весной 1940 года фирма Хейнкеля устраивала большой прием в честь дня рождения фюрера. Присутствовали высокие чины СС, профессура, промышленники. Здесь во время фуршета Амон Веллер получил неожиданное предложение поработать в одном из отделений Аненербе, где требовались образованные, усидчивые люди с аналитическим складом ума. Он сразу дал согласие, не устояв перед открывающейся возможностью иметь доступ в хранилище любого музея рейха и в любой исторический архив.
За несколько месяцев, объездив более двух десятков городов, Веллер собрал достаточно материала для своих исследований. Получив санкцию на углубленное изучение германской рунической письменности, он скоро приобрел некоторый авторитет как в среде сослуживцев по Аненербе, так и среди независимых специалистов по древней лингвистике. К осени сорокового года он засел наконец за работу над большой книгой, собираясь переплюнуть самого Гвидо фон Листа и потягаться славой с молодым и удачливым Гельмутом Арнцем.
Урезав старший германский футарк с двадцати пяти рун до восемнадцати, Лист, по мнению Веллера, необоснованно упростил знаковую систему великих предков, приспособив ее лишь для нужд современного оккультизма, Веллер вознамерился ниспровергнуть его арманический футарк, возвратив германской культуре всё многообразие ее древней тайной письменности. При этом он, конечно, занимался и другими вопросами и даже изредка читал лекции в Вевельсбурге, где к осени ему был предоставлен небольшой персональный кабинет для постоянной работы.
Оказавшись в замке, Веллер впервые надел черный мундир, который был здесь обязателен для всех. Ему, как научному сотруднику, присвоили сразу второе офицерское звание оберштурмфюрера СС, и иногда в живописных окрестностях Вевельсбурга можно было видеть щуплого всадника в толстых очках на великолепном скакуне из личной конюшни рейхсфюрера.
Прошли годы.
Брат Амона, Курт, стал известным нацистским журналистом. Он был заместителем главного редактора «Черного корпуса» – центрального печатного органа СС, членом Имперского сената культуры и имел звание штандартенфюрера. В общем, его дела шли неплохо, а вот об Амоне сказать этого было нельзя.
Германия окончательно погрузилась в пучину войны. Интерес к рунам, искусственно внедряемый когда-то Гиммлером среди своих эсэсовцев, постепенно полностью пропал. И никто уже не сдавал обязательный прежде экзамен по этим странным и ненужным знакам. Хватало и других дел. Но главным ударом для Веллера явился неожиданный запрет на издание его книги. Узрев в ней покушение на общую теорию арманизма, прочно сплетенную еще в начале века с расистскими воззрениями зарождающегося национал-социализма, Гиммлер по наущению Геббельса или Розенберга не дал своего согласия на издание. Вполне возможно, что к этому приложили руку и другие рунологи Аненербе, такие, как Вирт, Краузе или Вайгель. Все они крайне ревниво воспринимали успехи друг друга в общем деле, а Веллера и вовсе считали выскочкой и фантазером.
В итоге ему удалось напечатать лишь нейтральные отрывки из своей работы, вышедшие несколькими брошюрами и замеченные только в независимой от Аненербе научной среде. Годы труда прошли даром.
Он, опровергнувший устоявшееся мнение о письменах на «Эгийском камне», отстаивавший в своих работах германское, а не североиталийское происхождение рун, он чувствовал себя чуть ли не отступником, обвиненным в ереси. Он понимал, что выбрал для себя неперспективный путь и этот путь привел его в никуда.
Однажды душной летней ночью 1944 года погруженный в невеселые размышления Амон Веллер бродил по пустынным коридорам Вевельсбурга. Неожиданно он обнаружил себя стоящим перед стендом с Копьем Судьбы, точнее, с его копией, для которой была отведена особая комната – комната Копья. Обычно всегда запертая на ключ, сегодня она была открыта.
Веллер много раз видел этот корявый, большой, продолговатый кусок железа, обернутый в центре лоскутом кожи. Настоящее Копье с 1938 года находилось в особом хранилище в Нюрнберге, а до того времени много лет было экспонатом венского музея Хофбург – дворцовой сокровищницы Габсбургов. Теперь это была личная реликвия и талисман фюрера, которым тот не желал делиться ни с кем. В годы своей голодной молодости будущий фюрер не раз созерцал этот давно лишенный древка наконечник старого копья. Говорят, он даже посвятил ему свои стихи, безусловно поверив в его магическую силу. Когда Австрия стала частью рейха, он тут же вывез его и спрятал в надежном месте. В свое время Гитлер отверг просьбы Гиммлера о передаче Копья на хранение в Вевельсбург, и тому ничего не оставалось, как заказать искусную копию, которую и показывали посетителям замка. У Веллера же этот муляж никогда не вызывал интереса. По большому счету, он не был уверен в подлинности и того наконечника, который лежал теперь в особом алтаре подземного хранилища Нюрнберга, а раньше под стеклом в музее его родного города. Слишком уж долгая история была у этого куска железа и слишком многие владели и хотели владеть им за прошедшие два с лишним тысячелетия, начиная еще с дохристианских времен.
Но сейчас он стоял перед стендом и ощущал некоторое беспокойство. Оно нарастало. Веллер даже оглянулся – не вызвано ли это чьим-то тайным присутствием. Но вокруг царил полумрак и тишина. В последнее время замок был пустынен. Рейхсфюрер приезжал сюда очень редко, курсируя в основном между Берлином и Растенбургом, где находилась ставка фюрера. В замке располагался только немногочисленный гарнизон, обслуга да два десятка сотрудников сильно сокращенного Аненербе. Финансирование многих исследовательских программ пришлось закрыть, и то, что Веллер еще оставался здесь, объяснялось, скорее всего, тем, что его просто некуда было деть. Не отправлять же, в самом деле, этого очкарика на фронт.
Он приблизился к стеклу, закрывавшему доступ к экспонату. Наконечник копья был освещен изнутри закрывавшей его стеклянной коробки несколькими слабыми лампами, дававшими рассеянный голубоватый свет. Веллер напряг зрение и стал всматриваться в структуру поверхности Копья. Его поразило мастерство, с которым автор этой копии передал дух времени. Он был удивлен тем, что никогда раньше не замечал этого мастерства, слишком презирая подделку, чтобы уделять ей внимание. Веллер отодвинулся. Затем он прошелся по комнате, обходя стоящий в ее центре стенд. Он решил думать о чем-то постороннем, но не мог сосредоточиться. Копье было другим! Оно излучало силу, создавало магическую ауру, которую воспринимала тонко чувствующая и готовая к такому восприятию натура Веллера. Оно было настоящим!
Веллер чуть ли не бегом бросился в свой кабинет, находившийся на третьем этаже. Там он, вытряхивая из ящиков стола всё, что попадалось ему под руку, извлек наконец небольшую папку. Затем, взяв со стола громадную лупу в оправе из бронзовых дубовых листьев и с ручкой в виде рукоятки почетного кортика Фельдхеррнхалле, он так же бегом, благо никто не встретился ему на пути, вернулся обратно.
Он замер на пороге комнаты и прислушался. Через окна доносился едва слышный разговор часовых на башне. В тиши безветренной и безлунной июльской ночи изредка вскрикивала ночная птица. И еще стук его сердца. Вот и всё, что уловил чуткий слух Амона Веллера.
Он взял стоявший у стены стул и, поставив его рядом со стендом, положил принесенную им лупу. Затем он достал из папки несколько лежавших там фотографий и стал поочередно рассматривать то их, то лежавший под стеклом предмет. Решившись наконец на радикальные действия, он положил снимки на стул и, воровато осмотревшись, снял стекло. Для этого требовалось только открутить несколько латунных барашков. Затем, засунув очки в карман, он в течение десяти минут рассматривал Копье через лупу, сверяясь с принесенными фотографиями.
Сомнений быть не могло. Как нельзя подделать необработанный алмаз, так невозможно скопировать тысячи микродеталей на изъеденном коррозией и ударами времени куске железа. Он находил на увеличенных фотоснимках фрагментов копья, сделанных еще в 1929 году одним из венских музейных работников, вмятины, каверны, трещинки, матовые участки углублений и отполированные поверхности выступов, и всё это тут же отыскивалось на лежащем перед ним предмете. Даже самые мелкие детали рельефа, которые он мог рассмотреть на этих черно-белых фотоснимках, оказывались обнаруженными на оригинале. А в том, что это оригинал, Веллер уже не сомневался.
Отойдя в сторону, он постоял несколько секунд в задумчивости и вдруг, спохватившись, принялся привинчивать стекло на место. Потом он поставил стул к стене и направился к выходу, но внезапно, положив лупу и папку с фотографиями прямо на пол, вернулся и стал протирать носовым платком стекла стенда и латунные барашки. Через несколько минут Веллер запершись в своем кабинете, лежал на небольшом кожаном диване и пытался прийти к какому-нибудь выводу по поводу только что сделанного им открытия.
Поняв, что сейчас слишком возбужден для каких бы то ни было умозаключений, Веллер стал вспоминать всё, что ему было известно о Копье Судьбы, или, как его еще называли, Копье Власти.
Он представил гору, три креста, чернеющих на фоне закатного неба, наползающие из-за горизонта тучи. У подножия горы остатки еще не разошедшейся толпы, а у крестов – несколько римских солдат. В некотором отдалении еще одна группа солдат во главе с сотником разводит костер. Пятница. Завтра священный день, и иудеям не хочется, чтобы преступники оставались висеть до завтра. «Перебейте им голени», – просят они солдат. К Пилату отправляется гонец, который, вернувшись, машет рукой, передавая согласие прокуратора на умерщвление осужденных. Сотник отделяется от сидящих у костра и дает команду солдатам перерубить голени еще живых, тех, что висели слева и справа от коронованного терновым венцом. Этот третий, который был распят в центре и которого толпа в насмешку назвала иудейским царем, был уже, похоже, мертв. Испив некоторое время назад уксус, поднесенный к его рту на острие копья в смоченной губке, и что-то прокричав, он умер. Центурион запретил перебивать его голени, но, взяв копье, пронзил тело умершего между ребер. Этим самым он совершил чрезвычайно важный для дальнейшей истории христианства акт, засвидетельствовав физическую смерть спасителя. Не будь этого удара, в дальнейшем неминуемо возникло бы сомнение: а умер ли Христос на кресте? Окончил ли он свой земной путь так, как это ему было предначертано? А если не было смерти и его сняли живым, значит, не было и воскресения…
После этого копье, которым центурион Лонгин пронзил плоть сына божьего, стало одной из святынь христианства, наряду с Гробом Господним, Плащаницей и Чашей Грааля, наполненной Христовой кровью. Молва приписала ему магические свойства вплоть до того, что тот, в чьих руках Копье Лонгина (еще одно название Копья Судьбы, ) – правит миром. Немудрено, что многие пытались им завладеть.
От императора Константина оно переходит к готу Алариху. Затем им владеет Теодорих, остановивший орды Атиллы. Потом – последний из великих римских императоров, Юстиниан, много лет хранил его в своих покоях. Возможно, в этот ранний период были и другие, но вот начиная с Пипина Геристальского, одного из первых Каролингов, оно уже всегда было на виду. Его держал в руках Шарлемань, он же Карл Великий, саксонские императоры, затем им долго владели Габсбурги. Много чудес приписывала молва и легенды этому лишенному древка наконечнику. Поговаривают, что Наполеон завладел Копьем ненадолго, но лишился его, когда был в русском походе. Но самое интересное в том, что еще задолго до «удара милосердия» центуриона Лонгина Копье уже было знаменитым. Выковал его для неких тайных целей третий иудейский первосвященник, сын Елеазара и внук Аарона, маг и каббалист Финеес. Оно якобы помогало ему достигать целей, недоступных простым смертным. Позднее его держал в руках Иисус Навин, созерцая горящий Иерусалим. Царь Саул метнул его однажды в юного Давида. Ирод Великий, опираясь на Копье, отдал приказ об истреблении невинных младенцев. И наконец, по воле провидения оно оказалось в руках римского центуриона.
И вот оно здесь. В нескольких десятках метров от него, и никто об этом не знает. Впрочем, кто-то всё же знает. Тот, кто подменил нюрнбергский талисман фюрера и принес его сюда. Интересно, что теперь лежит там, в Нюрнберге? Вевельсбургская копия или другая, изготовленная специально для подмены? Нельзя ведь мгновенно поменять местами два охраняемых предмета, находящихся в разных концах страны. Но тогда должен быть мастер, который ее изготовил. Веллер не слышал, что в Германии или Австрии есть другие копии Копья. В мире они, конечно, есть и даже выдаются за подлинник. Например, в Ватикане, хотя тамошние кардиналы сейчас на этом сильно и не настаивают, боясь, возможно, разгневать германского фюрера.
И еще одна странность. Он вспомнил о ней лишь теперь. Несколько дней назад с ним завел разговор о Копье какой-то незнакомец на ведущем в замок мосту. Само по себе это не было необычно. Посетители Вевельсбурга всегда интересовались его музейными экспонатами. Но дня два назад папкой с фотографиями Копья вдруг заинтересовался и доктор Мангус, ведущий в Аненербе маг, оккультист и гипнотизер, кабинет которого располагался этажом ниже кабинета Веллера, Он взял эту папку и через несколько часов снова вернул. Веллер тогда еще сказал, что она ему не нужна, поскольку он не интересуется данной темой, и Мангус может оставить папку у себя. Но тот наотрез отказался.
В ту ночь Веллер еще долго размышлял над всем этим. Возникло много вопросов. Когда совершили подмену? Не связаны ли их военные неудачи и разрушительные бомбардировки немецких городов с тем, что тот, кто объявил войну миру, уже не владеет железным наконечником, окропленным божественной кровью? Когда произошел перелом и начало закатываться солнце германского Аустерлица? По приказу Гиммлера украдено копье или кто-то произвел рокировку, преследуя свои личные цели без его ведома? Но на все эти вопросы он не в состоянии был дать даже приблизительные ответы.