Теневая защита
Так, не зная броду, в яме подводной он весь свой скарб и утопил, даже лошадь от телеги отвязать не успел. Какое там..! Пока барахтался в воде, нащупывая построма да хомут, лошадь в панике сильно так взбрыкнула, рванулась, ударила сперва в брюхо ему оглоблей, да опосля копытами втоптала в ил, подмяв под телегу. Захлебываясь, сходя с ума от ужаса происходящего и от боли в проломленной грудине, Степан и не думал, что по утру проснется на берегу чистой воды, вполне себе живым и здоровым, только без телеги, лошади и всех накопленных пожитков и бусыри. О своей смертушке он толком ничего не помнил, лишь до момента спохватью рухнувшей в водицу с головой лошадки память что-то подливала да подсказывала. А потом – темнота.
Кое-как обсушившись, придя в себя после неизвестно чего, оставившего лишь внутри не проходящее ощущение беды и боли, кое-как доковылял Степан Ильич до селения ближайшего, до Зеленого Гая, в темноте уже постучался в тесаную дверь крайнего домишки, в надежде кров на ночь приобресть да хлеба краюху. Дверь отворилась, только просьбу свою хотел высказать хозяевам Степан, а в живот ему уже втыкают вилы. Да два раза. Только и успел что помолиться, а душа уже к богу устремилась. Даже лица своего губителя рассмотреть не успел.
Наутро снова проснулся целехоньким, позади кособокой сарайки, окоченевшим донельзя, с рубахой окровавленной, а на теле ни следа. Как и памяти о том, что да откуда. Это уж потом, с годами, все ему вернулось и вспомнилось, да постоянной тревогой и осталось.
Осмотрелся-огляделся он тогда, и, повинуясь какому-то внутреннему обережному слову, прытью, как мог, бросился вон из поселка, проверяя поминутно, нет ли свидетелей его бегства. Вот тогда его ощущение тревоги и угрозы впервые и постигло. Ровно как и сегодня. Только в тот день с опозданием, постфактум, как реакция на уже произошедшее, хотя и в отсутствие воспоминаний об этом. А вот сегодня, напротив. Тянуло и пульсировало нечто внутри. И было что-то в этом ощущении новое, неизведанное прежде. Привкус появился какой-то, не железистый и не гнилостный. А, скорее, напоминающий вкус полыни или змеевика. Горчило в горле, хотелось забить привкус сладкой ягодой. Но старик себя останавливал. Он верил в знаки. В предчувствия. В судьбу. Теперь только в нее и верил. Ни во что более. Ведь если суждено ему было после нескольких смертей подняться и жить продолжить, то ничем иным, никакими псалмами он это уже объяснить не пытался. Не получалось у него по-иному. Одно только сейчас его беспокоило еще сильнее, перекрывая загрудинную боль.
Предупреждение это только его самого касается или… Вот это самое «или» сейчас и было тем самым важным смыслом, порождавшим в нем самом жажду действовать. Не прислушиваться, не внимать, не фиксировать события. А врубиться в их самую гущу, как когда-то с шашкой на своем вороном коне, в давно позабытую и канувшую в небытие удальскую молодость. Парень этот, хоть и хват насколько можно, а в одиночку, казалось, не справится. Не понимает он ничего еще, не берет в серьез. Продолжает жить свою закиселенную, замыленную обидами да ошибками прошлого скупую жизнь. Не хочет разогнуться, подняться, осмотреться внимательно. Как его не пытался подтолкнуть к Пути, мечется этот Андрей словно слепой котенок. А в таком состоянии проку от него шиш да хлебные крошки. Хорошо хотя бы ваджру с собой захватил, исподволь ему подсунутую. Если доберется до Ковчега, шансы есть. Будут. Если же нет…
Степан Ильич поднялся, опираясь руками в колени, прошел мимо печи, мельком кинув оценивающий взгляд на полузаполненную дровами топку, и, отворив дверь, вышел в свой майский, благоухающий запахами весны, сад.
Последнее время, с неделю, здесь всегда царило предвечерье. Так ему захотелось. То самое неуловимое время между остывающим днем и наступлением предвечерних сумерек. Когда все живое, весь насыщенный жизнью мир рвется наружу, вовне. Отбрасывает наскучившее одиночество, покидает насиженное укромное и уютное укрытие и бросается прочь, в самую кутерьму движения. Позволяя себе все без оглядки, не стараясь уже соблюдать каноны скрытности и безопасности. Напротив, встречая угасание дня как сигнал к полной и безостановочной радости жизни. Пусть лишь сейчас, пусть в последний раз, но так велит зов! И неостановимое желание расправить крылья, распрямить суставчатые лапы, провести распевку голоса сбрасывает, обнуляет синдром самосохранения и все другие глубинные инстинкты. Кроме инстинкта взаимодействия. Пения, касания, зрительного возбуждения.
Старик молча наблюдал за неумолкающим напором жизни тут, в задверном пространстве, созданном им или по его желанию. Следил за пролетающими низко над гладью озера стрижами и ласточками, за охотящимися в кустах за летучими насекомыми воробьями, за шуршащей под деревьями ежихой. Смотрел и понимал, что утрата, угроза которой подступала все ближе, касалась не только этого места. Потерять можно было все, даже жизнь уже трижды вновьобретенную. Не менее, а может даже и более ценную, чем ту самую первую и давно забытую. Но что будет значить жизнь, если все остальное будет предано забвению? Уничтожено. Изменено на реальность с другим, отрицательным знаком. Поляризовано и абсорбировано.
Старик вздохнул.
Повернувшись, вошел в дом, основательно прикрыв за собой дверь. Проверил надежность запора. Задернул штору. Отер слегка увлажнившиеся руки о штаны. Заметив где-то над собой, в глубине скрытых мрачными тенями углов дома призрачное движение, незаметно усмехнулся.
Подойдя к столу, медленно провел пальцами по полированной поверхности дерева, окинул теплым взглядом массивную столешницу. Нет, ничего из этого он потерять пока еще не горит желанием. Усталость от мира, готовая накрыть его с головой, обескровить члены, иссушить суставы и стать причиной бездеятельного и неумолимого увядания, отступила куда-то, испарилась. Внутри закипел, забурлил упрямый огонь сопротивления времени. А память подсказала нужные настройки.
Уперевшись руками в столешницу, словно напитываясь от нее энергией как от аккумулятора, старик уткнулся тяжелым немигающим взглядом во входную дверь, растворяя ее, превращая дверной проем в светящееся неровными краями и вибрирующее люминесцентными волнами пятно. Расходящаяся концентрическими световыми кругами белесовина становилась все шире, получала глубину и насыщенность, становилась еще более ярким, заставляющим отворачиваться и прикрывать глаза. Но старик продолжал цепко следить за метаморфозами двери, от которой уже ничего и не осталось. На ее месте творилось что-то потустороннее, прожигающее пространство и вызывающее живой трепет. Степан Ильич вызывал к жизни нечто, подвластное лишь ему одному, сохраняя над этим полный контроль и вынуждая дом натужно скрипеть и подтрясывать. Дому уже не суждено было остаться прежним, но иного пути, увы, не существовало.
Глава 22
– 22 -
Морозец хорошенько прихватывал нос и щеки, медленно продирался сквозь задубевшие джинсы и поддетые под них легкие спортивные штаны. Временами казалось, что ляжки начинали абсорбировать и джинсу, и тонкую хэбэшную ткань трикотажа, превращая их в новый надкожный слой. Но от холода это не спасало, наоборот. Приходилось останавливаться и руками с силой растирать теряющие чувствительность ноги. Спасало, но не надолго.
Пустынные боковые улочки, которыми передвигался Степан, были плохо очищены от снега, заставлены увязшими в сугробах заметенными автомобилями и всем своим видом сообщали о своей депрессивности. Но патрулировать центральные и магистральные улицы было себе дороже. Там многолюдность и скученность торговых точек значительно повышали шансы получить свою дозу экшена и необходимость сопроводить рьяного хулигана или воришку в неблизкий опорник. С одной стороны, отчетность о работе и показатели никто не отменял, и рано или поздно пойти на активные меры по выявлению и пресечению правонарушений придется. Но пусть все же это будет позже. Сейчас, сегодня, даже принимая в расчет холодное утро, хотелось тишины и покоя.
Оставив заканючившего и закоцубшего, как говаривала бабушка, напарника отогреваться в опорном пункте полиции, Степан вышел на маршрут патрулирования в одиночку. Ему не хотелось сидеть в прокуренной и пропахшей бомжами и их испражнениями дежурке и слушать бородатые и от неоднократного повторения глупые истории и анекдоты. Неизменно улыбаться и делать вид, что такое времяпрепровождение доставляет ему удовольствие. Лучше дышалось, думалось и ощущалось на свежем воздухе.
Петляя по дворам, закоулкам, заглядывая в загаражные трущобы, он составлял для себя максимально подробную и отвечавшую требованиям актуальности карту местности, которая, как он надеялся, в скором времени ему обязательно пригодится. Рассчитывал он на то, что ему удастся самому обнаружить деда Игната, возможно, выявить причину его исчезновения и после победного рапорта начальству РОВД его вернут на прежнее место. В теплый кабинет, в котором он и в лучшие времена проводил от силы половину своего служебного времени, но все же. К делам, отчетам и красавице Кате.
Последнее было особенно важно. Разлад, случившийся вследствие исполнения воли Корнейчука о передаче всех неоконченных материалов ей, сослужил плохую службу, вызвал с ее стороны вспышку гнева и нежелание даже смотреть в его сторону. Он понимал ее ярость. Теперь все сроки, отчеты и нагоняи на ней. Через неделю и Корнейчук, и Тугаев, и Никишын забудут про исходные условия передачи материалов, и Катюша Славина примется отгребать по полной программе, и за себя, и за того парня. Никак не повлиять на эту ситуацию Степан не мог. Хотя нет, варианты, если присмотреться были.
Он стянул вязаную перчатку, достал из-за пазухи телефон, быстро найдя в контактах нужный номер, нажал вызов. Вызов сбросили. И второй раз. И третий.
Степан спрятал на место телефон и вернул перчатку на деревенеющую от обжигающего холода руку.
Катя не хотела с ним разговаривать. Ее гнев еще не прошел, и это не могло его не расстраивать. Несколько лет вместе в одном кабинете, на зависть другим операм и сотрудникам. Вдыхая по утрам легкий и пьянящий аромат ее духов, видя ее сводящие с ума виды в процессе переобувания сапог на легкие туфли, слыша цокот ее каблуков по коридорам, Степан не мог в итоге не проникнуться. Не мог избавиться от замирания перед открытием кабинетной двери. Правда, при виде строгого и отрешенного выражения лица Кати он всегда тупел, немел и деревенел до судорог. Проходил к своему столу, начинал бесцельно перебирать бумаги и папки, имитируя повышенную занятость и исподволь кидая взгляды в ее сторону. Потому что не кидать их он не мог.
В отделе периодически возникали скабрезные шутки на их счет, однако Катя мгновенно вычисляла автора, своего нулевого пациента, и быстрыми, выверенными ответными акциями выводила его из зоны комфорта в плоскость всеобщего внимания. С этого момента теперь уже он, автор, становился объектом шуток, теряя и первоначальный задор, и кредит уважения сотоварищей. Она это делать умела.
Да и о неприступности Кати Славиной можно было слагать легенды. Отшив за первые полгода своей службы в отделе всех ходоков, неженатиков, желающих попытать счастья, включая и самого Никишина, она быстро очертила границы своего личного пространства, пределы служебного сотрудничества, и, успокоив личный состав, приступила к своей размеренной работе. Что воспринято было в-целом на ура, порядок общения с нею переведен в режим «опосредованного и дистанцированного восхищения», с периодическими шоколадными и фруктовыми подношениями на служебный стол от идолопоклонников.
Сам Степан несколько раз также пытался засветиться, оставляя в отсутствие Кати апельсины или коробку мягкого печенья. Но она каким-то неведомым образом мгновенно вычисляла, от кого на ее столе подарок, и твердым сухим голосом, благодаря, советовала впредь так больше не делать.
Наблюдая сконфуженного и теряющегося соседа по кабинету, она несколько теплела, и предлагала почаевничать вместе. И это были самые незабываемые кружки чая. Жаль, редкие. Потому что решался на подобные подвиги Степан тоже редко. Понимая, что ему не светит.
Стараясь попадать своими полусапогами в следы уже проторивших в снегу ранее, Степан медленно шел в избранном направлении. Понимая, что информация о местонахождении деда Игната была получена верная, следовало лишь ее грамотно отработать. Зафиксировать, облечь в рапорт и представить на стол начальника Никишина. А заодно и расставить все точки над историей в ресторане. В идеале. А пока, обращая в плюс свое публичное унижение и понижение в должности, он намеревался лично установить наблюдение за «Парфеноном». Правда, сама идея уже не выглядела настолько гениальной, как представлялась еще утром, в теплой квартире. Но другого выхода из его ситуации не виделось. Поэтому приходилось идти на жертвы и мириться с угрозой утраты здоровья.
До Зеленого лога оставалось три квартала. Степан, вывернув в очередной, стыдливо прячущий от лишних глаз обшарпанные стены проходной дворик, внезапно замер. Интуитивно. Шагнув назад, за густые, хотя и лысые, основательно занесенные снегом кусты ирги, внимательно всмотрелся.
Из центрального подъезда, не торопясь, вышел и, остановившись прикурить, осматривался по сторонам субъект. Его вид, неброский, будто пришибленный, даже плоский, вызывал смутные подозрения.
Во-первых, настораживала его одежда. Черный, абсолютно черный плащ-полупальто, то ли кожаный, то ли меха тонкой выделки. Скрывавший ноги до пят, широко распахнутыми полами он трепыхался на сквозном ветру проходного двора. Люди в городе, даже давно привычные и закаленные к местным суровым зимам, так не ходят. Ни к чему такой неоправданный форс. Под пальто также было надето что-то черное. То ли костюм, то ли брюки с водолазкой. Такая же черная шапка, туфли. И поверх всего этого мафиозного наряда яркий желтый и броский шарф, развевающийся на ветру.
Степан размышлял. Если этот, несомненно залетный, тип из рассыпавшейся по городу столичной свиты, то возникали следующие вопросы.
Первый и явный. Что он тут делает, в этом депрессивном и явно не по чину дотлевающем районе? Что могло сюда привести столичного бандюгана, в отсутствие любых, привлекающих внимание туристов, объектов?
Второй вопрос скорее вызывался необходимостью прояснения ситуации. Почему во всем черном? Столичный – и в пику трендам. Если ответом на первый вопрос, напрашивавшимся самим собой, был – из необходимости схорониться, спрятаться, то как этот бугай планировал это сделать, самым явным образом выделяясь из разноцветной толпы?
Третий вопрос следовал сам собой. Что дальше? Куда он намылился? Что планирует предпринять, по светлому времени суток, не стесняясь своего привлекающего внимание образа?
Ответом на третий вопрос было только одно – задержаться и пронаблюдать.
Субъект, раскуривая сигарету, несколько раз осмотрелся, предпринял небрежную попытку запахнуть полы пальто, и, сплюнув, размашистым шагом двинулся на выход из двора. В ту же сторону, в которую держал путь и Степан.
По крайней мере, Степану не пришлось второпях ретироваться и искать укрытие, чтобы не быть замеченным.
Дождавшись, когда субъект скроется в арке, выводящей на соседнюю улицу, Степан быстрым шагом поспешил следом. Жесткий холодный сквозняк в арке ударил его в лицо, прослезив глаза и заставив легкие задохнуться.
Почти бегом выскочив на тротуар, быстро осмотревшись, Степан заметил пригнувшуюся фигуру, тяжело шагавшую в направлении «Парфенона». Случайностью это можно еще было обозвать, но сейчас в случайности почему-то не верилось. Все нанизывалось на единую цепь случайностей, выстраиваемых уже в подобие указателя к сигналу «Опасность».
Степан потянулся уже к внутреннему карману, чтобы достать телефон и просить подмоги, но вовремя остановился. Во-первых, сейчас всем не до него. Беспорядки в городе только нарастали, весь личный состав был задействован в обеспечении правопорядка, даже больные и отпускники, не успевшие схилять на теплые юга.
И потом – а что он предъявит? Какие доказательства, повод к задержанию? Свои подозрения? Смутные предубеждения? Интуитивный зуд?
Его просто уничтожат, испепелят. Сотрут из памяти и списков части.
Рука запахнула обратно лацканы бушлата и застегнула пуговицы.
Следуя далеко позади, Степан одновременно пытался контролировать окружающую обстановку, подмечая проезжавшие близко и на медленной скорости автомобили, сидящих в них людей, людей, бредущих по снегу навстречу, выглядывавших из-за занавесок окон. Взгляды, брошенные незнакомцем в сторону витрин и проходных дворов. Все, что могло встроиться в систему подозрительных данных и помочь позднее разобраться с особенностями поведения залетного блэкмэна.
Понимая, что в своей форменной одежде он виден издалека, Степан старался держаться далеко позади, впуская между собой и преследуемым других пешеходов.
Незнакомец шел неспешно, то и дело открыто высмаркиваясь, ничуть не беспокоясь при этом о простуде и не пытаясь застегнуть раскрытое нараспашку пальто. Несколько раз он, осматривая высокие витрины магазинов и салонов, словно невзначай бросал взгляд назад. Но каждый раз Степана спасала игра случая. То пешеход между ними окажется крупным мужчиной с большими баулами, то машина вознамерится выезжать из проулка, а то и сорвавшееся с крыши снежное облако в последний момент скроет его из виду.
Когда до «Парфенона», видимого уже за перекрестком со светофором, осталось совсем немного, субъект замедлил шаг, остановился, и прикуривая очередную сигарету, повел с кем-то разговор по телефону.
После недолгого общения, тип запрокинул голову, словно высматривая что-то наверху, на крышах домов. Его руки разошлись немного в стороны, спина выгнулась. Наблюдать за странными манипуляциями издалека становилось неудобно. Степан уже решил было сократить дистанцию двинуться на сближение, когда блэкмэн нервно встряхнулся и решительно направился вперед. В этот момент здание люксовых саун с гостиничными номерами погрузилось в еле видимую дымку, зарябило, утратило цветность и объем. Превратившись на фоне живущего своей обычной жизнью города в черно-белую безжизненную фреску, фотографию прошлого.
Окружающие люди, машины, трамваи не обращали никакого внимания на удивительные трансформации стоящего несколько в глубине улицы здания, продолжая следовать своим повседневным делам и заботам. Словно ничего вокруг них и не происходило.
Степан, озадаченный и взволнованный происходящим, все же шагал, ускоряя шаг, вперед, стараясь не упустить из виду высокую черную фигуру в ярко-желтом шарфе.
Пытаясь на ходу осознать происходящее, Степан почти побежал, понимая, что цепь странных случайностей превратилась в широкий и ревущий мощным течением фарватер, в селевой поток. Не осознавая еще, что его появление здесь и сейчас также не могло быть простой случайностью.
Перескочив на красный свет перекресток, уже почти бегом направляясь к центральному входу, Степан успел краем глаза заметить, что не только здание «Парфенона», но и весь окружающий мир, дома, машины, люди, вывески поблекли, утратили объем, превратившись в изображение черно-белого телевизора. Даже звуки улицы воспринимались теперь приглушенными, искаженными до неузнаваемости. Само здание «Парфенона» при приближении к нему принялось изменяться, колонны выпячивались почти к самому краю лестничного марша, вверх рос остроконечный шпиль готического вида крыши. Даже трамвай, остановившийся на остановке, показался каким-то старомодным. Даже послышался глухой, удушенный ретрозвук трамвайного колокольчика. Но размышлять об увиденном времени не оставалось, предчувствие тяжелого, неумолимого, жестокого где-то впереди, вопреки здравому смыслу толкало вперед, взывало поторопиться, успеть! Безотчетное чувство тревожности, замешанное на непомерно вздувшемся чувстве ответственности и долга, гнало вперед, мимо стойки регистрации, мимо испуганных взглядов консьержей, мимо расфуфыренных и напомаженных проституток, вслед за скрывшейся прямой черной спиной и ярко-желтым пятном. Вверх по лестнице, оказавшейся длинной и осклизлой тропой, зажатой неровными каменистыми отрогами скал, бесконечной и уходящей в сгущающуюся темноту. Слетевшая шапка осталась где-то далеко позади, в холле гостиницы, отсюда, из темноты скального туннеля кажущемся далеким светлым пятном выхода, быстро скрывшимся во мгле. Еще пара шагов, и Степан ощутил себя в полной темноте. Холодные створки скальных стен исчезли, вместо сжимающего с двух сторон коридора вокруг простиралось неизвестное своими размерами открытое пространство. Гулкое, мрачное, сухое и иссиня-черное. Степан остановился в замешательстве. Испуга не было, транквизизирующее действие адреналина исключило его из ощущений. Остались недоумение, смятение и нарастающая ярость.
Степан заорал. Неожиданно даже для себя. Истерично, громко, отдавая в глубину мрака весь накопившийся в нем ареал боли, стыда и гнева. Его крик уходил в абсолютную пустоту, не возвращаясь ни эхом, ни отблесками порожденных звуков. Ответом была статичная и безграничная тишина. А он и не ждал никакого ответа. Он лишь хотел сейчас одного – ответов! И мести. Мстить. За все. Кто-то должен был ответить за всю ту нескончаемую череду его неудач, сомнений, падений, за весь тот багаж обид, который приходилось тащить на себе и за собой год за годом. Как это все увязывалось с внезапно возникшей у него на пути ситуацией «зеро», неизвестно как устроенной и никоим образом не проявляющей себя, было сейчас абсолютно неважно. Внутренний гнев, копившийся десятилетиями требовал выхода наружу. Он требовал действия, встречного сопротивления, его ломки, преодоления, и мщения! Мщения! Он жаждал отмщения!
Когда, выбившись из сил, высвобождая себя от ставшего неуютным для разгоряченного тела бушлата, Степан наконец опустошенный опустился на холодный каменный, неровно тесанный, пол, послышались голоса.
Вначале глухие, далекие, бубнящие, но быстро словно приблизившиеся, окружившие, звучавшие отовсюду и ниоткуда.
– … просто стечение обстоятельств. Не совсем случайных, может быть, даже неизбежных, но имеющих свою начальную вилку. Вы сделали выбор, а потом выбор был сделан уже за вас. Так это работает.
– А кто это решил, что нам нужна была чья-то вилка? Тебе? Или кому? Мы сидели тут на своей теме. Сидели тихо, по-домашнему, соседей не беспокоили. Как тут появились вы, поясни. Что за суета вдруг? – голос был тяжел и хамоват.
На мгновение вернулась тишина. Потом первый голос, более ровный и спокойный, продолжил.
– Неведение не меняет форму вины. Оно вообще ничего не объясняет. С чего ты решил, что тема ваша и вам на ней сидеть до второго пришествия? Кто-то деду вашему грамоту охранную выдал? Покрестил в дорогу и дверь за спиной закрыл?
– По понятиям так потому что. – Второй голос стал более хриплым и срывающимся на рык. – Не тебе понятия менять. Не тебе и не хозяевам твоим.
– Понятия. Угу. – последовала пауза. Потом голос будто сместился, отдалившись. – Я мог бы понять, если бы понятия были узаконены. Формализованы. Понимаешь о чем я? О единообразии. Для всех. Но у вас ведь не так, верно? Для блатных понятия одни, для фраеров они действуют по-другому. Почему? А потому что так кем-то сказано когда-то. И вчерашний отрицаловик сегодня может за секунду оказаться в числе опущенных. За бортом этих ваших понятий. Так? Так! Но вот ведь загвоздка. Вчера он жил по этим понятиям. А сегодня понятия действуют против него. Целиком. На уничтожение. По подставе. Для вас, оставшихся по ту сторону, это справедливо. Для других, по эту, нисколько.
– Понятия как закон. Едины, для всех. Просто не всем в масть.
– Да чхать я хотел… Разговор просто чтобы развеяться. Мне что понятия, что закон, что слово божие – все едино. Сейчас закон –Я. Тебе, и деду твоему, должно быть все равно, почему вы по итогу сдохли. Но, чтобы все же внести ясность, ведь вам с этой мыслью подыхать, я сообщу.
Последовала короткая пауза, в течение которой доносились странные шаркающие и шуршащие звуки, обезображивая холодную повисшую тишину.
– Мне плевать на вашу тему. На ваши барыши, общаки. На договорняки. Да на всех вас. Мне ничего из этого не нужно. Мне просто нужен этот город. Весь. Тема, на которой сижу я, настолько ммм… охеренная, что ни тебе, ни деду и не снилась. Вы просто оказались у меня на пути. Как все окружающие. И все также подохнут, только позже. Поэтому время ничего не решает. Для вас не решает…
– Ну а если так, то хрена ж ты сюда приперся? На понт нас брать? Да не таких понторезов видывали. Че ты можешь-то? В одну харю решил бабла срубить? Не спросясь и не поделившись? Вот это и не по понятиям. Думаешь, устроил шапито в зале у Гиви и все вокруг языки позасовывают, обосравшись? Да ты дятел просто, словишь пулю и шабаш.
Послышался мягкий смешок.
– Дружок, ты вякаешь просто потому, что я тебе позволяю. Кто ты есть без деда? Шелупонь. Даже при самом лучшем для тебя раскладе подергался бы ты немного, с полгода, и затих бы где-нибудь в лесопосадке.