Теневая защита

Первый голос опять тихо рассмеялся.

– А я за себя не переживаю. Переживать ты за себя должен. Сейчас дед вернется, и накроется твоя тема медным тазиком. И тебя накроет.

Тут уже раздался ничем не сдерживаемый смех. Громкий, раскатистый, нарочито уверенный.

– Слушай, увалень, ты правда думаешь, что вам удастся вернуть деда? Что ваш местный замухрышник вам в этом поможет? Ха!

Кто, думаешь, вашего деда зачморил в жабу?

Опять непонятные шуршание и похрустывание заполнили паузу.

– Ну наконец-то. Стало доходить до тебя. Именно так, Погон, именно так. Я уж думал, ты сдохнешь так и не разобравшись. А вот теперь умрешь мудрым старым шакалом. Ха-ха. Ни ваш лубочный параноик, ни кто-либо другой не вернет деда, если я не захочу. Я тебе больше скажу – только некоторая моя озабоченность останавливает меня от того, чтобы у деда прямо сейчас не появилась родственная ему компания. Сечешь?

Сквозь шуршание проступили звуки злобно сцеживаемой глухой брани, падение чего-то со шлепком и с высоты и невнятный булькающий клекот.

Степан, стоя ни коленях посреди абсолютной и холодной темноты, продолжал вслушиваться в шумы, боясь даже на сантиметр сдвинуться с места. Его обострившиеся чувства опасности и осторожности удерживали его на месте, крича о скрытой в смоляном мраке бездне прямо перед ним. Которая, ничем не проявляя себя, ждала лишь одного неверного шага от него, одного неловкого движения вперед. Ждала и понимала, что рано или поздно это произойдет. Когда Степан потеряет бдительность и самоконтроль. Рванется в зев темноты, утратив разум и позволит бездонной глубине принять себя, разогнать и размозжить где-то далеко внизу. Нужно только подождать.

– Вот значит как. Ссуки… Мы ж вас как бродяг приняли, со всем почетом и вниманием. А вы нам перо в спину. Ссуки… – еще раз повторил грубый голос, уже без хамских нот.

– Жало прикуси – бросил беззлобно первый.

– Поступим теперь следующим образом. – Голос принялся смещаться, и Степану на миг показалось, что говорящий расхаживает по невидимому помещению, подобно лектору.

– Предоставлю вам всем право выбора. Вот такой я сегодня добрый боженька. Либо все разом в отказ, и тогда подыхаете тут же, не отходя от кассы. Сразу или с оттяжечкой, это я еще подумаю.

В наступившей паузе отчетливо проступил утробный клокочущий рык. Или, скорее, урчание. Похожее на утробный желудочный спазм.

– Или что? – осторожно поинтересовался грубый голос.

– Воот. Понимаю. Заинтересовал. Или – будет задание, одно для всех.

– А нам-то что с того? Как сявкам за еду бегать, кости из мусорки рвать?

– Ну, если быстрой и легкой смерти взамен долгой и мучительной вам недостаточно, то…

Степан даже дышать перестал, боясь, что его сопение выдаст его в нависшем безмолвии и мертвости пространства. Прикрыв в подкатившем ужасе даже глаза, он стоял на коленях, с опущенной к груди головой, невидимый и неслышимый в этом царстве никогде. Понимая, что, став невольным свидетелем, его тем более ждет смерть в случае обнаружения, страшная и неумолимая.

– Я могу подумать над тем, как дать вам второй шанс. Единственный.

– Я сейчас подумаю над тем, как тебя…

Долгий, мучительный стон наполнил все вокруг, завис как дождевые струи, проникая сквозь поры кожи прямо в тело, в мозг, в душу. Степан тоже принялся корчиться, воспринимая чью-то нестерпимую боль как свою собственную. Из носа брызнула кровь, он почувствовал ее горячие струи на губах, на кончиках пальцев рук, слизывал ее языком и утираясь рукавом. Протяжный стон только усиливался, возбуждая вибрации и усиливая внутренний панический ужас. Какие-то иные голоса, до той минуты молчавшие, с возгласами и вскриками рассыпались во все стороны, оставляя Степана наедине с криком ужаса и боли. Суставы крутило и выворачивало, было подозрение, что руки в локтяx уже совершили не один оборот. И готовились к очередному. Челюсть он ощущал где-то упирающейся в свой же затылок. И глаза. Их не было. Их выдавило и размазало по щекам.

Длилось это испытание ужасом бесконечно долго. Когда наконец все прекратилось, Степан, пошатываясь от испытанного напряжения, ощупывал себя, размазывая густые потеки крови по лицу, куртке и джинсам. Головокружение могло быть и следствием большой потери крови.

– Еще нужны аргументы? Убедительно?

– Нет, хорош. – Голос второго стал слабым и неуверенным. Говоривший выдавливал слова из себя с большой натугой, тщательно проговаривая согласные. – Говори что нужно.

– Другое дело.

Голос приблизился к самому Степану вплотную, стал липким и вкрадчивым. Накрыл его с головой, обволакивая и принимая в свое лоно.

– Город. Мне нужен этот город.

Степан, ползая на коленях по холодному неровному камню поверхности и нащупывая невесть что, все еще испытывая шлейф болевого шока, слушал голоса в пол уха. Сейчас важнее было найти свои глаза. Вернуть их обратно, заправить за веки. Они должны были находиться где-то тут, поблизости. Они не могли далеко отскочить. Тем более он к ним так привязался за все годы. И руки. И тоже следовало перекрутить назад. Иначе он не сможет ими написать рапорт. А рапорт писать придется. Более того, необходимо это сделать, и как можно скорее.

– Тебе ключи на блюдечке что ли вынести? Или карту изобразить?

– Смешно, – совсем невесело заключил первый голос. – Смешно, но глупо. Повторить?

Последовала заминка. Второй явно не желал никакого продолжения, чтобы там он не испытывал и с чем бы ни столкнулся, в невидимой Степану комнате.

– Ты конкретно говори, что нужно. Не до загадок сейчас.

– А я без загадок и толкую. Мне нужен полный контроль. Над всем и над всеми. Но прежде всего – и первый голос понизил тембр, превратившись почти в громкий шепот, – для начала требуется обеспечить отсутствие всякого контроля. Вообще. Мне нужен хаос. Один сплошной хаос.

Голос стал затухать, меняться. Искажения разорвали всю прежде сложившуюся в мозгу Степана картину.

– Вмешайтесь в протестную группу. Раскалите там все до предела. Придется вам со всеми вашими …

Потеряв устойчивость, глубину и силу, Голос исчез. Ровно и без остатка растворившись в небытие. Степан, скрюченный и сжатый в зародыш, пытался унять гул в голове и собрать мелькавшие мысли в кучу. А они никак не собирались, сопротивлялись, разваливаясь словно замок из песка. А обступившая тяжелая и абсолютная тишина навалилась всем весом, давя и крича громче всякого голоса. И страшнее этой мучительно давящей тишины не было ничего более.

Медленно разлепив глаза, Степан тут же зажмурил и снова. Невыносимо яркий свет колол и щипал глазные яблоки даже через веки. Лишь спустя минуту он смог их бережно и медленно открыть, пытаясь определить свое местонахождение. Здесь его ждал сюрприз. Скорее даже чудо.

Обводя вокруг прищуренными и красными налитыми глазами, он, сжимаясь от ужаса, обнаружил себя в городском сквере, за десяток кварталов от «Парфенона», сидящим на давно не крашеной скрипящей детской качели. Холодные и сырые от налипшего снега, качели уныло и тоскливо тянули ржавую волынку от томительного раскачивания. Ржавые и облупившиеся поручни примораживали даже через толстую с подкладкой ткань куртки. Рядом также истошно скрежетала толкающаяся безо всякого внешнего усилия другая качель. Заунывный, вызывающий болезненный отклик в зубах, скрежет разносился по замершей заснеженной округе, теряясь среди деревьев и уходящих в туманную дымку аллей.

Деревья, терявшие верхушки в плотном белесом тумане, прятались в мглистой клубящейся пелене, расходящиеся в разные стороны тропки почти сразу терялись в молочном мареве. Издалека, вторя ржавым стонам, доносился ленивый вороний гай, и гулкие отзвуки строительных работ.

Пар изо рта долго не рассеивался, кучковался и облаком оседал прямо у ног. Степан, затравленно озираясь, с трудом достал себя из детских узких качелей. Осмотрел себя. Следов крови не было. Нигде. Куртка и джинсы радовали чистотой и сухостью. Руки, растопыренные перед собой, тоже не хранили остатков испытанного без малого мгновения назад болевого шока.

Что произошло с ним и чем можно было объяснить случившееся там, в неведомой темноте, а после непостижимым образом телепортирование сюда, к позабытым и заброшенным детским качелям, он объяснить себе не мог. Мозг отказывался выдавать какие-либо предположения или догадки, у него их не было. Не мог сейчас Степан и дать вразумительный ответ на вопрос – свидетелем чего он невольно стал. Что за голоса он слышал. Кому они принадлежали. А главное – о чем в итоге шла речь? Голова слабо кружилась, ноги немного подводили, хотелось вернуться обратно и втиснуться в детское сиденье. Дождаться обратного телепорта к оживленному перекрестку, трамваям, людям и «Парфенону». Он даже невольно на мгновение зажмурил глаза, ожидая неизвестно чего. Не случилось. Вокруг по прежнему царило белесое безмолвное запустение, удерживаемое скелетированными спящими деревьями.