Новая реальность

С вакцинацией сложнее. Вариоляцию я не собираюсь вводить, хоть ее во всю применяют турки, да и семейство Ганноверское вроде бы привилось таким варварским образом, но риски слишком высоки. А Дженнер, чтоб его, еще пока не родился.

– И что же заставило тебя, душа моя Иван Алексеевич, на такое злодеяние супротив императора нашего Петра Алексеевича пойти? Завещание от его имени составить? Волею государя нашего пренебречь?

– Бес попутал, – не отнимая рук от головы, пробормотал Иван. – Да и шел я сюда, чтоб предупредить государя, молить, чтоб не подписывал…

– И что же, бес энтот, который с пути сбил, не подсказывал, что сам можешь подпись поставить, кое уже проделывал не раз, на шалости государя подбивая? – этакий добрый дядюшка, пеняющий сорванцу за то, что тот натворил. И где, спрашивается, тот самый Ушаков, от одного имени которого у многих нехороших личностей сердце екало? – А ну отвечать, сукин сын! Погубить захотел государя? Со свету сжить, и по поддельному завещанию самому, через сестрицу править? – Ушаков привстал и шандарахнул по столу кулаком так, что чернильница и свечи подпрыгнули, а уж после начал орать. Я аж присел и голову в плечи втянул. Почему-то возникло острое желание в чем-нибудь покаяться перед начальником Тайной канцелярии.

– Да не хотел я государя губить! Христом богом клянусь, вот тебе крест! – Иван вскочил на ноги и принялся осенять себя крестом. Он был не брит, и от него разило таким суровым перегаром, что я едва удержался, чтобы не закашлять. – Я ж живота не пожалею за него, ежели что. Говорю, бес попутал, послушался от… – он осекся и снова сел на кровать, глядя на Ушакова красными воспаленными глазами, смотрящими с опухшей рожи. Но вот то, что остановился и папашу не выдал, мне внезапно понравилось.

– Так это был бес или отец твой, Алексей Григорьевич? – тон Ушакова сменился так резко, что я едва со стула не упал. Это снова был добрый дядюшка, который степенно сел обратно за стол и взял в руки перо. Мимо него не прошла невольная оговорка Ваньки, которую тот едва не выпалил сгоряча. Иван молчал, глядя в одну точку на стене.

Я встал и подошел к столу. Собственно, было не столь уж и важно, сам он додумался до такого или подсказал ему кто, сути самого проступка от этого не меняется. Вот тут только Иван обратил на меня внимание. Наверное, думал, что какой-то помощник Ушакова в углу притаился. Теперь же, когда свет свечей падал на меня, наконец-то узнал и неловко поднялся на ноги.

– Государь, Петр Алексеевич.

– Очень разочаровал ты меня, Иван. Даже самому удивительно, как горе от твоего предательства сердце сжало.

– Государь? – Иван так удивленно смотрел на меня, словно действительно не узнал или не увидел, когда я только вошел. – Разве не должен ты в постели сейчас находиться? Или же я все-таки окочурился в какой-нибудь луже, и теперь ты явился ко мне немым укором, чтобы сообщить, что не достоин Ванька Долгорукий небес?

– Э-э-э, – я повернулся к Ушакову, но тот ответил мне удивленным взглядом и развел руками.

Ванька в это время отодвинулся на кровати к стене, практически завалился на нее, истово крестясь.

– Спаси, Господи, раба твоего грешного, – бормотал Долгорукий.

Мне же, глядя на него, очень сильно захотелось подойти и вмазать ему по морде. Отказывать себе в этом удовольствии я не стал, подошел поближе и сунул ему кулак в рожу, даже без замаха. Что ни говори, а удар у меня, несмотря на юный возраст, был хорош. Голова Ивана откинулась назад и стукнулась о стену. Он взвыл и принялся барахтаться на кровати, пытаясь принять сидячее положение, но хотя бы перестал креститься, перемежая крещение с молитвами.

– Аккуратнее, государь Петр Алексеевич, – ко мне подскочил Ушаков. – Ну как можно-то, собственноручно? У нас для мордобития специальные людишки обучены, а то поранишься еще об эту харю разбойную?

Я смотрел на него и не знал, плакать мне или смеяться.

– А скажи мне, Андрей Иванович, ты чему детишек в классах, что на паях с Минихом открыл, учишь?

Я покосился на Ваньку, который наконец-то сел прямо и теперь настороженно смотрел на меня, словно бы еще не веря, что я – это я, но уже начав испытывать определенные сомнения в своем мракобесии.

– Пока что письму, счету и языкам, государь. Специальные науки начнутся не ранее следующего года, – он вздохнул. Я его понимаю, мне бы лично не хотелось своих птенцов на учителей оставлять, тем более что рядом этот солдафон Миних обретается, который не знает, что специальные мордобитные людишки существуют, а предпочитает самолично рыло чистить. – Ты лучше скажи, государь, где планируешь столицу оставлять?

Хороший вопрос. Очень животрепещущий. Потому что я не знаю. Для меня всегда столицей была Москва, но строящийся Петербург тоже был важен, и что случится, если двор не переедет туда? Это строительство, на которое было так много брошено, просто загнется. Сейчас зима, и у меня есть время, чтобы подумать. Разобраться с более насущными вещами, а потом… не знаю, смотреть буду. Нужно сначала туда съездить, осмотреться.

– Государь мой, Петр Алексеевич, это взаправду ты? – хриплый голос Долгорукова избавил меня от ответа.

– Ну а кто, коль не я? – я повернулся к Ваньке, который хмурился, разглядывая меня.

– Кого ты увидеть-то хотел, если не меня?

– Не знаю, – Долгорукий осторожно обхватил руками голову. – Башка трещит, ничего не приходит в нее окаянную.

– Сколько же ты пил, не просыхая? – я продолжал смотреть, не подходя, однако, ближе.

– Как одно завещание Катюхе отдал, а второе, уже подписанное – отцу, по его требованию, так и на зеленого змия потянуло. Забыться хотел. Думал, умираешь ты, государь.

– Вот это номер, – я быстро взглянул на Ушакова. – Значит, два завещания было. И куда второе делось? Вот что, некогда мне тут князя убеждать, что я жив и даже здоров, оставляю тебе его, Андрей Иванович. Сейчас обстоятельства изменились, Иван уверовал, что со мной все в порядке и завещание пока не пущено в ход, и, может быть, станет от этого более разговорчивым. Так что разузнай все, как было, и мне доложи. Я твоего доклада ждать буду.

Повернувшись, я вышел из этой конуры, оставив Долгорукова и Ушакова наедине. Ванька не дурак, быстро сообразит, что отца с дядькой повязали, и сидят они не в кладовках со всеми удобствами, а в самых настоящих камерах, с Остерманом перестукиваются. Так что слишком запираться не должен. Тем более что, похоже, с сестрой Петра Шереметева у него и вправду не только расчет играет. Наталия-то Борисовна влюбилась как кошка, пойдет за ним хоть в Сибирь, хоть на Луну полетит, даже завидки берут. Я-то жениться буду на той, кто сумеет принести Российской империи хорошие дивиденды. Хорошо будет, если мы с женой терпеть друг друга сможем, что весьма необходимо для рождения наследника.

Когда я уж подходил к кабинету, ломая голову над тем, с какой стороны приступить к задуманным обустройствам городов, ко мне подскочил Репнин.

– Государь, Петр Алексеевич, тут к тебе Брюс и Плещеев рвутся. Изволишь кого принять, или обоих? Или, может, гнать пока в шею?

– Конечно же обоих, тем более что Брюса я уже заждался совсем, – таким нехитрым способом обозначив приоритет в том, кого из посетителей хочу видеть первым, я зашел в кабинет.

Не успел я даже подойти к столу, как ворвался возбужденный Брюс, тряся какими-то веревками.

– Какая радость, что все обошлось и болезнь минула тебя стороной, государь, – выпалил он, без разрешения падая в кресло. – Я как раз проверял, как идут работы по разбору в нашем будущем училище, когда появились эти листы, в которых о задуманных Верховным тайным советом злодеяниях говорилось. Вот прямо так и захотелось выскочить и броситься Алешке Долгорукому бока наминать, но потом вспомнил я, старый осел, что арестовали его, выволокли прямо посреди ночи, чуть не в исподнем, и успокоился, сразу понял, что все в порядке у тебя.

Да, Юдин такую душещипательную историю написал, что у меня самого руки в кулаки сжимались, когда я читал, так обидно за мальчика-царя было. Получилось коротко, но емко. Он был весьма ограничен изначальным размером текста, чем был сначала жутко разочарован, а то бы целый том умудрился накатать. А вот то, что это именно Ушаков любил людей по ночам из постелей в холодную тянуть, это я уже понял, не Бирона то было извращение, а вот такое интересное чувство юмора у начальника Тайной канцелярии. Затея с листовками сработала на ура. Но это было не ново, про памфлеты, разбрасываемые по Парижу еще при Людовике Тринадцатом, по-моему, все знают. Я пока не привнес в этот мир ничего существенно нового, всего лишь добывая из загашника памяти то, что уже было известно, только по каким-то причинам не получило распространения.

– Ну что ты, Яков Вилимович, никак не мог я землю эту покинуть, дел-то еще много не сделано, – я дернул шнур, вызывая Митьку. – Принеси нам сбитня, а мне пускай кофе сварят, да не ведро, а чуток поменьше, лучше свежий потом сделаете.

Митька, как обычно продемонстрировав мне одну только голову, кивнул и исчез.

– Я вижу, что ты пытаешься с задумкой дедовой разобраться, а ведь я тебе еще одну хочу подкинуть.

– А, да, разобрался, очень, очень толково, – Брюс закивал головой. – И польза от такого устройства очень и очень немалая, только есть одна проблема – вот! – и он бросил веревки, которые держал в руках, на стол. – Медная проволока, латунная, дорого, конечно, но можно подумать, как упростить. Я даже уже придумал, как можно сматывать, чтобы не повреждались, и даже парусину пропитал воском, чтобы воду не набирала, – Брюс говорил быстро и возбужденно, перескакивая с одного на другое, но я его не перебивал, внимательно слушая. – Как можно протянуть этот шнур на большое расстояние? Ведь расстояние должно быть большим, иначе это изобретение будет всего лишь любопытной диковинкой, игрушкой, коей дети будут развлекаться.

– Под землей? – задал я невинный, в общем-то, вопрос. Я ждал его, готовил какие-то аргументы, но все вылетело из головы из-за невиданного энтузиазма Брюса. – А что, я планирую, как только снег сойдет, дорогами вплотную заняться. Вот рядом с дорогами и траншею сразу для шнура пробить?

– Под землей? – он посмотрел на меня слегка затуманенным взглядом. – А ведь может сработать, да. Только зима стоит самая середина, когда же все растает? – он вскочил и тут же сел обратно под моим насмешливым взглядом. – Прости, государь Петр Алексеевич, я увлекся очень этой идеей.

– Ну дык именно это я в тебе и ценю, Яков Вилимович, – я прислонился поясницей к краю стола и сложил руки на груди. В кабинет вошел Митька, разлил сбитень по чашкам, сунул одну Брюсу и неслышно удалился. Яков Вилимович сделал маленький глоток и одобрительно кивнул. – Я вот что хотел предложить. В училище будут отроки не только учиться, но и проживать, и быстро возникнет проблема общей загаженности, понимаешь, о чем я говорю?

Брюс кивнул, но довольно неуверенно.

– Ты же инженер, вот и реши эту инженерную задачку – заложить канализацию, как в Вавилоне али в Древнем Риме, дабы все, что извергнут отроки из себя, вывести за пределы. С системой коллекторов и самое главное, место определи, для отстойника, где будем, ну, скажем, известью всю заразу сжигать. Да подумай, как можно воду прямо в комнаты специальные подавать, дабы омовения отроки и наставники оные могли совершать, не думая, куда воду грязную девать.

– Хм, – Брюс задумался, а затем посмотрел на меня. – Я так понимаю, что это будет иметь последствия?

– Да, ежели все получится в лучшем виде, то сначала Москву всю канализацией окутаем, затем Миниху поручу, пущай сразу ее закладывает, дабы не переделывать, ну а получится – так каждый губернатор указания строгие получит и срок для того, чтобы все выгребные ямы изничтожить.

– Почему тебе это в голову пришло? – осторожно спросил Брюс. Идея не то, чтобы ему не понравилась, она ему казалась лишней тратой времени и денег. Ну какая разница, куда людишки опорожняются? А ведь разница была, да еще какая.

– Пока лежал я, а тело мое пылало в огне, то вспомнил, что самые страшные болезни приходят, когда лето наступает, когда все от жары гнить и вонять начинает. И словно озарение на меня нашло, словно ангел с ликом Наташеньки коснулся плеча и молвил про то, что это так и есть, и что я – помазанник Божий могу все исправить. И что, ежели была такая штука ранее, то и не преставилась бы сестрица моя любимая, подхватившая лихоманку в самую жару и смрад, – интересно, сколько я могу еще тему Наташи эксплуатировать? Но, пока работает, буду, да простит меня ее душа безгрешная.

– Прав ты насчет жары и болезней, ох, как прав, – кивнул Брюс. – Дозволь тогда к делу привлечь племянника моего. Инженер он знатный, может, что посоветует дельное.

– Дозволяю, – я кивнул. – Как только Андрей Иванович скажет, что зять злодея Долгорукова никакого участия в делах тестя своего не принимал.

Брюс быстро глянул на меня и кивнул, с удовольствием потягивая сбитень.

– Ладно, так тому и быть, я уж с Андреем Ивановичем сам свяжусь, чтобы тот меня в курсе относительно племянника держал, позволишь так посвоевольничать? – вот теперь и я кивнул, допивая пряный сладкий напиток и ставя чашку на стол.

– Как дошел до меди и латуни? – я взял в руку самый первый провод, который должен был появиться немного позже и не у нас, а в Англии. Что-то я новое все же потихоньку пропихиваю. И телеграф, если заработает, станет эксклюзивом, который позволит мне здорово заработать на те же дороги, которые пока реально не на что было строить, дед выжал не только казну, но и страну почти досуха, пытаясь успеть реализовать все свои реформы сразу. Вот только сразу все делать нельзя, и не удивительно, что добрая половина его начинаний так потихоньку и похоронится, не реализовавшись даже наполовину.

– А вспомнилось что-то в трудах сэра Стивена Грея, – махнул рукой Брюс и поднялся. Я улыбнулся. Не зря я вспоминал про труды этого самого Грея и, чертыхаясь, медь с латунью крутил, в парусину заматывая и мечтая о каучуке. – Ну и повозиться, конечно, пришлось, но тут-то мне опыт праздного «колдуна» пригодился. Огненные драконы и другие игрища весьма развивают умения и воображение. Могу ли я идти, государь Петр Алексеевич, обдумывая и новое твое поручение, и нашу забаву продолжать до ума доводить? Да за людишками, что дворец, выделенный тобой, чистят, глаз да глаз нужен.

– Иди, Яков Вилимович, не смею задерживать, коль столько дел накопилось, – я отпустил Брюса. Когда он выходил, в кабинет скользнул Митька, притащил кофейник и чашку, ну и заодно убрал использованное. Его молчание и отточенные движения означали только одно – Репнин впустил Плещеева без предварительного оглашения.

– Государь Петр Алексеевич, – Московский градоначальник весьма бурно начал выражать свой восторг от вида моего величества. И все-таки у нас очень самобытная манера обращения, мне очень нравится, зря дед пытался навязать иноземную, подобно кринолинам и парикам.

– И тебе здравствовать, Алексей Львович, – я, продолжая стоять перед столом, махнул рукой в кресло. – Ты садись, в ногах правды-то нет. Я вот давно хотел тебя вызвать, но дела навалились, а тут на ловца и зверь бежит, как говорится.

Плещеев осторожно сел, глядя на меня настороженным взглядом. Он явно не ожидал подобного приема и ощутимо напрягся, и не зря, потому что, как только он сел, я плеснул себе кофе и пристально посмотрел на него, отпивая горький, бодрящий напиток. Самому Плещееву я кофе не предложил.

– Ну, так ответь мне, Алексей Львович, а как наказ моего деда Петра Великого выполняется, в коем говорится о мощении всех улиц за счет домовладельцев, а ежели трудности у них в этом возникают, то и за счет городской казны?